Закрыть ... [X]

A- A A+


На главную

К странице книги: Кузнецов Юрий. Стихотворения и поэмы.




Стихи 1965–1979


Не выходят стихи. Ну и ладно. Забуду, покину
Стол, чернильницу, сердце, решительно влезу в пиджак.
Выйду в ночь, как в отставку, с презрением шляпу надвину,
Саркастически толстые губы поджав.

Мама, мама, ваш сын неудачник. Ваш сын неприкаянный ходит.
Разве можно так долго ходить? Разве можно так долго курить?
Не выходят стихи. Понимаете, жизнь не выходит.
Может, время жениться и шлёпанцев пару купить?

Я горю белым светом своих неподкупных бессонниц.
Мой обугленный рот «Презираю!» кричит на меня.
Я лопату беру и копаю в том месте, где совесть.
Ненавижу стихи! Прометей, не желаю огня!

1965

 Я люблю тебя за всё так просто,  


Я люблю тебя за всё так просто,
Я тебя собою задарил.
Но любовь моя, как папироса,
Хоть её о сердце закурил.

Ты глядишь куда-то мимо-мимо.
Едким взглядом всё вокруг слепя.
Я курю и кашляю от дыма,
Осыпаю пепел на себя.

Ветер за тобой бежит вприпрыжку,
Волосы твои на искры рвёт.
В первый раз курю -
ещё мальчишка, -
Папироса кончится вот-вот.

1966

Атомная сказка


Эту сказку счастливую слышал
Я уже на теперешний лад,
Как Иванушка во поле вышел
И стрелу запустил наугад.

Он пошел в направленье полета
По сребристому следу судьбы.
И попал он смотреть к лягушке в болото,
За три моря от отчей избы.

— Пригодится на правое дело! —
Положил он лягушку в платок.
Вскрыл ей белое царское тело
И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала,
В каждой жилке стучали века.
И улыбка познанья играла
На счастливом лице дурака.

1968

 Закрой себя руками: ненавижу!

Закрой себя руками: ненавижу!
Вот Бог, а вот Россия. Уходи!
Три дня прошло. Я ничего не слышу
И ничего не вижу впереди.

Зачем? Кого пытался удержать?
Как будто душу прищемило дверью.
Прислала почту — ничему не верю!
Собакам брошу письма — растерзать!

Я кину дом и молодость сгублю,
Пойду один по родине шататься.
Я вырву губы, чтоб всю жизнь смеяться
Над тем, что говорил тебе: люблю.

Три дня, три года, тридцать лет судьбы
Когда-нибудь сотрут чужое имя.
Дыханий наших встретятся клубы —
И молния ударит между ними!

1968

Ветер


Кого ты ждёшь?.. За окнами темно,
Любить случайно женщине дано.
Ты первому, кто в дом войдёт к тебе,
Принадлежать решила, как судьбе.

Который день душа ждала ответа.
Но дверь открылась от порыва ветра.

Ты женщина — а это ветер вольности…
Рассеянный в печали и любви,
Одной рукой он гладил твои волосы,
Другой — топил на море корабли.

1969

Русская мысль


Скажи мне, о русская даль,
Откуда в тебе начинается
Такая родная печаль?..
На дереве ветка качается.

День минул. Проходит два дня.
Без ветра на дереве мечется.
И взяло сомненье меня:
Мерещится иль не мерещится?

Поют, опадая, листки.
С чего оно, право, качается?
Пошёл и напился с тоски…
Так русская мысль начинается.

1969

 Из земли в час вечерний, тревожный


Из земли в час вечерний, тревожный
Вырос рыбий горбатый плавник.
Только нету здесь моря! Как можно!
Вот опять в двух шагах он возник.

Вот исчез. Снова вышел со свистом.
— Ищет моря, — сказал мне старик.
Вот засохли на дереве листья —
Это корни подрезал плавник.

1970

 Завижу ли облако в небе высоком,  


Завижу ли облако в небе высоком,
Примечу ли дерево в поле широком —
Одно уплывает, одно засыхает…
А ветер гудит и тоску нагоняет.

Что вечного нету — что чистого нету.
Пошёл я шататься по белому свету.
Но русскому сердцу везде одиноко…
И поле широко, и небо высоко.

1970

Водолей


Итак, я еду в сторону Кавказа,
На прочее давно махнул рукой.
Сулит душе утраченный покой
Свободное течение рассказа.
Я еду мимо пашен, мимо рек.
В окне земля российская мелькает,
Обочь несётся, дальше проплывает,
А далее стоит из века в век.
Что там стоит?.. Не храм ли Покрова?
Аль разъярённый силуэт Петра?

Рождённый в феврале, под Водолеем
В самодовольный аварийный век,
Я вырос с инфантильным поколеньем,
Издёрганный и точный человек.
Надежды запах стал несносно горек,
И очерствел воспоминаний хлеб.
Я позабыл провинциальный город,
Гду улицы выходят прямо в степь.

Был город детства моего — дыра,
Дыра зелёная и голубая.
И девушка моя, как мир стара,
Сияла, лёгкая и золотая.
На карусель мы сели, на скамью
Летучую и голубую.
Но закружило голову мою,
И я забыл зелёную свою
И первую и дорогую.
«В Москву! — кричал. — Немедленно в Москву!»
Зачем же из неё в тоске бегу я?

От проводницы принимая чай,
Наверно, я забылся невзначай.
Душа моя повита дымкой скуки,
А проводницы голос серебрист.
Она смеётся: — Уберите руки!
Вы всё равно не женитесь, артист.
Оставим эти шутки в стороне,
И я считаю это невозможным.
Гражданка, в одиночестве дорожном
Не думайте так плохо обо мне.

Я вспомню золотое. Нелюдимо
Локтём о шаткий столик опершись,
Я чай приму, я брошу сахар мимо,
Я размешаю чайной ложкой жизнь.
Проеду мимо пашен, мимо рек,
В окне земля российская мелькает,
Обочь несётся, дальше проплывает,
А далее стоит из века в век.

Я вспомню голубое. Стык за стыком
Несутся вспять былые времена.
Но в городе есть улица одна.
Тончайшей ложкой со стеклянным стуком
Я постучусь… Откроет дверь — она!
Я понимаю, как её встревожит.
— Вы помните, двенадцать лет назад
Я вас любил, любовь ещё, быть может…
— Ах, это вы? Садитесь, Александр! -
Но в хитрый разговор совсем некстати
Ворвались дребезжащие болты
И голос: «Остановка!» На закате
Горят верхи деревье и мечты.
Вокзал качнулся, замерли деревья,
И в воздухе переломилось время.
Я вышел с чайной ложкой на перрон.
О, город детства, это он ли? Он!
Что с поездом? «Задержится немного».
Успею!.. О, забытая дорога!
Мне стыдно потому, что всё прошло.
Вот этот дом. Знакомое окошко.
Я постучал, как дьявол, чайной ложкой
В холодное горящее стекло.
В окне мелькнуло женское лицо,
Открылась дверь бесшумно на крыльцо.
Смеркалось. Вышла женщина из света.
Я молвил у ступеньки на краю:
— Не узнаёшь знакомого поэта? -
Она произнесла: — Не узнаю. -
Стояли и смотрели друг на друга.
Ужеди это ты, моя подруга?
Куда девались тонкие черты,
Полёт, и блеск, и девичьи замашки?
На сарафане гнутые цветы…
О, полнота! О, гнутые ромашки!

— …Муж лётчик был. Характер своенравный.
Мы оба были слишком равноправны,
Он надоел мне этим. Он ушёл… -
Она закуску принесла на стол.
— А как живёшь теперь? — На алименты. -
Вы слышите, друзья-интеллигенты?
— Я вспомнила! — воскликнула она. -
Тихоня, ты любил меня… О, боже!
Как я смеялась в девочках!.. Постой же!
Куда? Уж поздно… — Да! И ночь темна.
И в прошлом ничего-то не найти,
А поезд мой давно уже в пути.
И площадь привокзальная пуста.
И скука ожидания остра.

Но вот машина. Морда между делом
Зевает. На борту во всю длину
Намараны скрипучим школьным мелом
Два слова: «Перегоним сатану!»
Вот кстати! Грузовик остервенело
Понёсся. Я нагнал остывший чай
На следующей станции. Прощай,
Острота ада!.. И душа запела
О свежести, утраченной давно…
За прошлогодним снегом еду в горы.
— Чуть было не отстал! — А поезд скорый, -
Сказал сосед, — отстать немудрено.

1970

Поющая половица


Среди пыли, в рассохшемся доме
Одинокий хозяин живёт.
Раздражённо скрипят половицы,
А одна половица поёт.

Гром ударит ли с грозного неба,
Или лёгкая мышь прошмыгнёт, -
Раздражённо скрипят половицы,
А одна половица поёт.

Но когда молодую подругу
Проносил в сокровенную тьму,
Он прошёл по одной половице,
И весь путь она пела ему.

1971

Отец космонавта


Вы не стойте над ним, вы не стойте над ним, ради Бога!
Вы оставьте его с недопитым стаканом своим.
Он допьёт и уйдёт, топнет оземь: — Ты кто? — Я дорога,
Тут монголы промчались — никто не вернулся живым.

— О, не надо, — он скажет, — не надо о старой печали!
Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.
Не его ли шаги на тебе эту пыль разметали?
— Он пошёл поперёк, ничего я не знаю о нём.

На родном пепелище, где угли ещё не остыли,
Образ вдовьей печали возникнет как тень перед ним.
— Я ходил на дорогу, — он скажет, — а в доме гостили…
— Ни французы, ни немцы — никто не вернулся живым.

— О, не надо, — он скажет, — не надо. Есть плата дороже.
Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.
Ты делила с ним стол и ночей сокровенное ложе…
— Он пошёл поперёк, ничего я не знаю о нём.

Где же сына искать, ты ответь ему, Спасская башня!
О медлительный звон! О торжественно-дивный язык!
На великой Руси были, были сыны бесшабашней,
Были, были отцы безутешней, чем этот старик.

Этот скорбный старик не к стене ли Кремля обратился,
Где пропавшего сына начертано имя огнём:
— Ты скажи, неужели он в этих стенах заблудился?
— Он пошёл поперёк, ничего я не знаю о нём.

Где же сына искать, где искать, ты ответь ему, небо!
Провались, но ответь, но ответь ему, свод голубой, –
И звезда, под которой мы страждем любови и хлеба,
Да, звезда, под которой проходит и смерть и любовь!

— О, не надо, — он скажет, — не надо о смерти постылой!
Что ты знаешь о сыне, скажи мне о сыне родном.
Ты светила ему, ты ему с колыбели светила…
— Он прошёл сквозь меня, ничего я не знаю о нём.

1972

 О, миг! Это камень проснулся  


О, миг! Это камень проснулся
И мира пустого коснулся,
И каменным стал этот мир.
Всё сущее камень сломил.

Дороги назад оглянулись,
Все стороны света замкнулись,
И молния в камень ушла…

И камню открылась душа.

1972

 Надоело качаться листку  


Надоело качаться листку
Над бегущей водою.
Полетел и развеял тоску…
Что же будет со мною?

То ещё золотой промелькнёт,
То ещё — золотая.
И спросил я: — Куда вас несёт?
— До последнего края.

1973

Завещание


1.

Мне помнится, в послевоенный год
Я нищего увидел у ворот —
В пустую шапку падал только снег,
А он его вытряхивал обратно
И говорил при этом непонятно.
Вот так и я, как этот человек:
Что мне давалось, тем и был богат.
Не завещаю — отдаю назад.

2.

Объятья возвращаю океанам,
Любовь — морской волне или туманам,
Надежды — горизонту и слепцам,
Свою свободу — четырём стенам,
А ложь свою я возвращаю миру.
В тени от облака мне выройте могилу.

Кровь возвращаю женщинам и нивам,
Рассеянную грусть — плакучим ивам,
Терпение — неравному в борьбе,
Свою жену я отдаю судьбе,
А свои планы возвращаю миру.
В тени от облака мне выройте могилу.

Лень отдаю искусству и равнине,
Пыль от подошв — живущим на чужбине,
Дырявые карманы — звёздной тьме,
А совесть — полотенцу и тюрьме.
Да возымеет сказанное силу
В тени от облака…

1974

 Ночь уходит. Равнина пуста  


Ночь уходит. Равнина пуста
От заветной звезды до куста.

Рассекает пустыни и выси
Серебристая трещина мысли.

В зёрнах камня, в слоистой слюде
Я иду, как пешком по воде.

А наружного дерева свод
То зелёным, то белым плывёт.

Как в луче распылённого света,
В человеке роится планета.

И ему в бесконечной судьбе
Путь открыт в никуда и к себе.

1974

 Выходя на дорогу, душа оглянулась:  


Выходя на дорогу, душа оглянулась:
Пень иль волк, или Пушкин мелькнул?
Ты успел промотать свою чистую юность,
А на зрелость рукою махнул.

И в дыму от Москвы по Хвалынское море
Загулял ты, как бледная смерть…
Что ты, что ты узнал о родимом просторе,
Чтобы так равнодушно смотреть?

1975

Прощальный жест


Зачем ты его обнимала,
Махала с печальных полей,
Как будто туман разгоняла?..
Туман становился плотней.

Он занял скользящее место
В пространстве, лишённом тепла.
Но тайна прощального жеста,
Мерцая, обратно звала.

Развеять дорожную скуку
Помог ему князь темноты,
Что дёргал какую-то куклу,
И кукла махала — и ты…

Годами окно протирала,
Рука уставала мелькать,
Как будто туман разгоняла,
Который нельзя разогнать.

1976

Знамя с Куликова


Сажусь на коня вороного —
Проносится тысяча лет.
Копыт не догонят подковы,
Луна не настигнет рассвет.

Сокрыты святые обеты
Земным и небесным холмом.
Но рваное знамя победы
Я вынес на теле моем.

Я вынес пути и печали,
Чтоб поздние дети могли
Латать им великие дали
И дыры российской земли.

1977

 Я пил из черепа отца


Я пил из черепа отца
За правду на земле,
За сказку русского лица
И верный путь во мгле.

Вставали солнце и луна
И чокались со мной.
И повторял я имена,
Забытые землей.

1977

 Ты зачем полюбила поэта  


Ты зачем полюбила поэта
За его золотые слова?
От высокого лунного света
Закружилась твоя голова.

Ты лишилась земли и опоры.
Что за лёгкая тяга в стопе?
И какие открыло просторы
Твоё тело и в нём и в себе?

Он хотел свою думу развеять,
Дорогое стряхнуть забытьё.
Он сумел небесами измерить
Свой полёт и паденье твоё.

Он уже никогда не вернётся,
След его заглушила трава.
Ты заплачешь, а он отзовётся
На свои золотые слова.

1977

 На тёмном склоне медлю, засыпая,  


На тёмном склоне медлю, засыпая,
Открыт всему, не помня ничего.
Я как бы сплю — и лошадь голубая
Встает у изголовья моего.

Покорно клонит выю голубую,
Копытом бьёт, во лбу блестит огонь.
Небесный блеск и гриву проливную
Я намотал на крепкую ладонь.

А в стороне, земли не узнавая,
Поёт любовь последняя моя.
Слова зовут и гаснут, изнывая,
И вновь звучат из бездны бытия.

1977

Посох


Отпущу свою душу на волю
И пойду по широкому полю.
Древний посох стоит над землей,
Окольцованный мёртвой змеей.

Раз в сто лет его буря ломает.
И змея эту землю сжимает.
Но когда наступает конец,
Воскресает великий мертвец.

— Где мой посох? — он сумрачно молвит,
И небесную молнию ловит
В богатырскую руку свою,
И навек поражает змею.

Отпустив свою душу на волю,
Он идёт по широкому полю.
Только посох дрожит за спиной,
Окольцованный мёртвой змеей.

1977

Тегеранские сны


Вдали от северных развалин
Синь тегеранская горит.
— Какая встреча, маршал Сталин!
Лукавый Черчилль говорит.

Я верю в добрые приметы,
Сегодня сон приснился мне.
Руководителем планеты
Меня назначили во сне!

Конечно, это возвышенье
Прошу не принимать всерьёз…
— Какое, право, совпаденье, —
С улыбкой Рузвельт произнёс.

В знак нашей встречи незабвенной
Сегодня сон приснился мне.
Руководителем Вселенной
Меня назначили во сне!

Раздумьем Сталин не смутился,
Неспешно трубку раскурил:
— Мне тоже сон сегодня снился —
Я никого не утвердил!

1978

Вечный снег


У костра под ворчание пса
Пастуха одолела дремота:
Он услышал в горах голоса
И прерывистый стук пулемёта.

«Это сучья трещат!» Поутру
Огляделся: овец не хватает.
Непричастная злу и добру,
Вечным снегом вершина блистает.

Но очнулся старик наконец
От сиянья, идущего с неба,
По следам запропавших овец
Он добрался до вечного снега.

Он увидел овец — и солдат,
Полегли и свои и чужие
Много лет или больше назад
И лежат меж овец, как живые.

Может быть, это сон поутру?..
Но овца в изголовье стояла,
Непричастная злу и добру,
И замёрзшие слезы сбирала.

Видно, плакал далёкий юнец,
Не сдержался от страха и боли,
Превратился солдат в солонец…
Вон, благая, из этой юдоли!

Обошёл он овец и солдат,
А солдаты лежат, как живые,
Много лет или больше назад
Ждут и смотрят — свои и чужие.

От густого дыханья овец
Пробудились замёрзшие звуки,
Отодвинулся страшный конец,
И оттаяли крестные муки.

И раздался неистовый свист
Там, где в вечность упала граната.
Старый по снегу кинулся вниз
И ожёг своим телом солдата.

И протаял, как искра во мгле,
Хриплый голос далёкого брата:
«Знайте правду: нас нет на земле,
Не одна только смерть виновата.

Наши годы до нас не дошли,
Наши дни стороной пролетели.
Но беда эта старше земли
И не ведает смысла и цели…»

После долго старик вспоминал,
Ничего, кроме правды, не вспомнил,
Ничего, кроме правды, не знал,
Ничего, кроме правды, не понял.

Кто там был? Он мудрец иль святой?
Пал, как все, безымянным героем.
Все легли под небесной плитой.
Все молчат перед вечным покоем.

1978

Вина


Мы пришли в этот храм не венчаться,
Мы пришли этот храм не взрывать,
Мы пришли в этот храм попрощаться,
Мы пришли в этот храм зарыдать.

Потускнели скорбящие лики
И уже ни о ком не скорбят.
Отсырели разящие пики
И уже никого не разят.

Полон воздух забытой отравы,
Не известной ни миру, ни нам.
Через купол ползучие травы,
Словно слёзы, бегут по стенам.

Наплывают бугристым потоком,
Обвиваются выше колен.
Мы забыли о самом высоком
После стольких утрат и измен.

Мы забыли, что полон угрозы
Этот мир, как заброшенный храм.
И текут наши детские слёзы,
И взбегает трава по ногам.

Да! Текут наши чистые слёзы.
Глухо вторит заброшенный храм.
И взбегают ползучие лозы,
Словно пламя, по нашим ногам.

1979

Фонарь


Где мудрец, что искал человека
С фонарём среди белого дня?
Я дитя ненадёжного века,
И фонарь озаряет меня.

Полый шар распылённого света
Поднимает в лесу и степи.
Не даёт никакого ответа,
Но дорогу сулит по цепи.

Вкруг него порошит и круглится
Туча птиц и ночной мелюзги.
Метеорным потоком роится,
А за роем не видно ни зги.

Заливайтесь, античные хоры!
На смолу разменялся янтарь.
Я прошёл за кудыкины горы
И увидел последний фонарь.

И услышал я голос привета,
Что напомнил ни свет ни зарю:
— Сомневаюсь во всём, кроме света!
Кто пришёл к моему фонарю?

— Человек! — я ответил из ночи.
— Человек? Заходи, коли так! -
Я увидел горящие очи,
Что глядели из света во мрак.

Не тужи, моя жизнь удалая,
Коли влипла, как муха в янтарь!
Поддержи меня, сила былая!..
И вошёл я в горящий фонарь.

Я увидел прозрачные мощи,
Волоса или мысли оплечь.
Я вперился в безумные очи,
Я расслышал бессвязную речь.

Не увидеть такого от века,
Не распутать такого вовек:
Он искал днём с огнём человека,
Но в огне должен быть человек!

Поддержи меня, сила былая!
Я фонарь проломил изнутри.
И народные хоры, рыдая,
Заливались до самой зари:

«За приход ты заплатишь судьбою,
За уход ты заплатишь душой…»
И земной и небесной ценою
Я за всё расплатился с лихвой.

Сомневаюсь во всём, кроме света,
Кроме света, не вижу ни зги.
Но тягчит моё сердце поэта
Туча лжи и земной мелюзги.

1979

Муха


Смертный стон разбудил тишину —
Это муха задела струну,
Если верить досужему слуху.
— Всё не то, — говорю, — и не так. —
И поймал в молодецкий кулак
Со двора залетевшую муху.

— Отпусти, — зазвенела она, —
Я летала во все времена,
Я всегда что-нибудь задевала.
Я у дремлющей Парки в руках
Нить твою задевала впотьмах,
И она смертный стон издавала.

Я барахталась в Млечном Пути,
Зависала в окольной сети,
Я сновала по нимбу святого,
Я по спящей царевне ползла
И из раны славянской пила…
— Повтори, — говорю, — это слово!

— Отпусти, — повторила она, —
Кровь отца твоего солона,
Но пьяней твоей бешеной славы.
Я пивала во все времена,
Залетала во все племена
И знавала столы и канавы.

Я сражалась с оконным стеклом,
Ты сражался с невидимым злом,
Что стоит между миром и Богом…
— Улетай, — говорю, — коли так. —
И разжал молодецкий кулак… —
Ты поведала слишком о многом.

1979

Стихи 1981–1990

 «Как он смеет? Да кто он такой?


«Как он смеет? Да кто он такой?
Почему не считается с нами?» —
Это зависть скрежещет зубами,
Это злоба и морок людской.

Хоть они проживут до седин,
Но сметет их минутная стрелка,
Звать меня Кузнецов. Я один,
Остальные — обман и подделка.

1981

На краю


Битва звёзд, поединок теней
В голубых океанских глубинах.
Наливаются кровью моей
Вечный снег и следы на вершинах.

Но предчувствием древней беды
Я ни с кем не могу поделиться.
На мои и чужие следы
Опадают зелёные листья.

Из теней мимолётного дня
Так и воют несметные силы.
Боже мой, ты покинул меня
На краю материнской могилы.

В ложесны, из которых рождён,
Я кровавые слёзы обрушу…
Боже мой, если ты побеждён,
Кто спасёт её бедную душу?

1981

Тайна славян


Буйную голову клонит ко сну.
Что там шумит, нагоняя волну?
Во поле выйду — глубокий покой,
Густо колосья стоят под горой.
Мир не шелОхнется. Пусто — и что ж!
Поле задумалось. Клонится рожь.
Тихо прохлада волной обдала.
Без дуновения рожь полегла.
Это она мчится по ржи! Это она!

Всюду шумит. Ничего не слыхать.
Над головою небесная рать
Клонит земные хоругви свои,
Клонит во имя добра и любви.
А под ногами темней и темней
Клонится, клонится царство теней.
Клонятся грешные предки мои,
Клонится иго добра и любви.
Это она мчится по ржи! Это она!

Клонится, падает с неба звезда,
Клонит бродягу туда и сюда,
Клонит над книгой невинных детей,
Клонит убийцу над жертвой своей,
Клонит влюблённых на ложе любви,
Клонятся, клонятся годы мои.
Что-то случилось. Привычка прошла.
Без дуновения даль полегла.
Это она мчится по ржи! Это она!

Что там шумит? Это клонится хмель,
Клонится пуля, летящая в цель,
Клонится мать над дитятей родным,
Клонится слава, и время, и дым.
Клонится, клонится свод голубой
Над непокрытой моей головой.
Клонится древо познанья в раю.
Яблоко падает в руку мою.
Это она мчится по ржи! Это она!

Пир на весь мир! Наш обычай таков.
Славно мы прожили сорок веков.
Что там шумит за небесной горой?
Это проснулся великий покой.
Что же нам делать?.. Великий покой
Я разгоняю, как тучу, рукой.
Буйную голову клонит ко сну.
Снова шумит, нагоняя волну…
Это она мчится по ржи! Это она! 

1981

 То не лето красное горит,  


То не лето красное горит,
Не осенний пламень полыхает, -
То любовь со мною говорит,
И душа любви благоухает.

Пролетают где-то стороной
Городские грохоты и свисты.
И стоят в окне передо мной
Все мои желания и мысли.

Все они певучи и легки,
Все они цветны и ароматны,
Все они отсюда далеки,
Все передо мной — и невозвратны.

Я уже не знаю, сколько лет
Жизнь моя другую вспоминает.
За окном потусторонний свет
Говорит о том, что смерти нет,
Все живут, никто не умирает!

1982

Поединок


Противу Москвы и славянских кровей
На полную грудь рокотал Челубей,
Носясь среди мрака,
И так заливался: — Мне равного нет!
— Прости меня, Боже, — сказал Пересвет, —
Он брешет, собака!

Взошел на коня и ударил коня,
Стремнину копья на зарю накреня,
Как вылитый витязь!
Молитесь, родные, по белым церквам.
Все навье проснулось и бьет по глазам.
Он скачет. Молитесь!

Все навье проснулось — и пылью и мглой
Повыело очи. Он скачет слепой!
Но Бог не оставил.
В руке Пересвета прозрело копье —
Всевидящий Глаз озарил острие
И волю направил.

Глядели две рати, леса и холмы,
Как мчались навстречу две пыли, две тьмы,
Две молнии света —
И сшиблись… Удар досягнул до луны!
И вышло, блистая, из вражьей спины
Копье Пересвета.

Задумались кони… Забыт Челубей.
Немало покрыто великих скорбей
Морщинистой сетью.
Над русскою славой кружит воронье.
Но память мою направляет копье
И зрит сквозь столетья.

1983

Былина о строке


С голубых небес в пору грозную
Книга выпала голубиная.
Кто писал её — то неведомо,
Кто читал её — то загадано.
Я раскрыл её доброй волею,
Не без помощи ветра буйного.
На одной строке задержал судьбу,
Любоваться стал каждой буковкой.
Что ни буковка — турье дерево,
А на дереве по соловушке,
А за деревом по разбойнику,
За разбойником по молодушке,
На конце концов — перекладина,
Слёзы матушки и печаль земли.
Что ни слово взять — тёмный лес шумит,
Пересвист свистит яви с вымыслом,
Переклик стоит правды с кривдою,
Вечный бой идёт бога с дьяволом.
А за лесом спят добры молодцы,
Тишина-покой, дремлет истина,
И звезда горит ясным пламенем
После вечности мира сущего.
Неширок зазор между буковок –
Может бык пройти и дорогу дать.
А просвет меж слов — это белый свет,
Вечный снег метёт со вчерашнего.
Так слова стоят, что забудешься,
Так долга строка и упружиста,
Глянешь вдоль неё — взгляд теряется.
По строке катать можно яблоко,
А в самой строке только смерть искать.
На конце она обрывается,
Золотой обрыв глубже пропасти –
Головою вниз манит броситься.
Я читал строку мимо памяти,
Мимо разума молодецкого.
А когда читал, горько слёзы лил,
Горько слёзы лил, приговаривал:
— Про тебя она и про всячину.
Про тебя она, коли вдоль читать,
Поперёк читать — так про всячину.

1983

Бой в сетях


"Воздух полон богов" —
так говорили древние греки.

Воздух полон богов на рассвете,
На закате сетями чреват,
Так мои кровеносные сети
И морщины мои говорят.

Я покрылся живыми сетями,
Сети боли, земли и огня
Не содрать никакими ногтями —
Эти сети растут из меня.

Может быть, сам с собой я схватился,
И чем больше рвалось, тем сильней
Я запутался и превратился
В окровавленный узел страстей?

Делать нечего! Я погибаю,
Самый первый в последнем ряду.
Перепутанный мрак покидаю,
Окровавленным светом иду.

Бог свидетель, как шёл я по жизни
Дальше всюду и дальше нигде
По святой и железной отчизне,
По живой и по мёртвой воде.

Я нигде не умру после смерти.
И кричу, разрывая себя:
— Где ловец, что расставил мне сети?
Я свобода! Иду на тебя!

1983

Маркитанты


Было так, если верить молве,
Или не было вовсе.
Лейтенанты всегда в голове,
Маркитанты в обозе.

Шла пехота. Равненье на «ять»!
Прекратить разговоры!
А навстречу враждебная рать -
Через реки и горы.

Вот сошлись против неба они
И разбили два стана.
Тут и там загорелись огни,
Поднялись два тумана.

Лейтенанты не стали пытать
Ни ума, ни таланта.
Думать нечего. Надо послать
Толмача-маркитанта!

— Эй, сумеешь на совесть и страх
Поработать, крапивник?
Поразнюхать о слабых местах
И чем дышит противник?

И противник не стал размышлять
От ума и таланта.
Делать нечего. Надо послать
Своего маркитанта!

Маркитанты обеих сторон -
Люди близкого круга.
Почитай, с легендарных времён
Понимали друг друга.

Через поле в ничейных кустах
К носу нос повстречались,
Столковались на совесть и страх,
Обнялись и расстались.

Воротился довольный впотьмах
Тот и этот крапивник
И поведал о тёмных местах
И чем дышит противник.

А наутро, как только с куста
Засвистала пичуга,
Зарубили и в мать и в креста
Оба войска друг друга.

А живые воздали телам,
Что погибли геройски.
Поделили добро пополам
И расстались по-свойски.

Ведь живые обеих сторон -
Люди близкого круга.
Почитай, с легендарных времён
Понимают друг друга.

1984

 То не лето красное горит,  


То не лето красное горит,
Ни высокий совет, ни любовь!
Посмотри! Твою землю грызут
Даже те, у кого нет зубов.
И пинают и топчут её
Даже те, у кого нету ног,
И хватают родное твоё
Даже те, у кого нету рук.
А вдали, на краю твоих мук
То ли дьявол стоит, то ли Бог.

1984

Голоса


Когда склонился этот свет к закату,
Зашевелились кости мертвеца:
— Меня убила родина за правду,
Я не узнал ни одного лица…

Заговорили голоса из бездны,
Затрепетала полоса теней:
— Не поминай убийц. Они известны.
Открой нам имя родины твоей…

Но если имя родины откроет,
Её убьют чужие и свои.
И он молчит, и только бездна воет
В живом молчанье смерти и любви.

1984

Простота милосердия


Это было на прошлой войне,
Или богу приснилось во сне,
Это он среди свиста и воя
На высокой скрижали прочёл:
Не разведчик, а врач перешёл
Через фронт после вечного боя.

Он пошёл по снегам наугад,
И хранил его — белый халат,
Словно свет милосердного царства.
Он явился в чужой лазарет
И сказал: «Я оттуда, где нет
Ни креста, ни бинта, ни лекарства.

Помогите!..» Вскочили враги,
Кроме света не видя ни зги,
Словно призрак на землю вернулся.
«Это русский! Хватайте его!» –
«Все мы кровные мира сего», –
Он промолвил и вдруг улыбнулся.

«Все мы братья, — сказали враги, -
Но расходятся наши круги,
Между нами великая бездна».
Но сложили, что нужно, в суму.
Он кивнул и вернулся во тьму.
Кто он? Имя его неизвестно.

Отправляясь к заклятым врагам,
Он пошёл по небесным кругам
И не знал, что достоин бессмертья.
В этом мире, где битва идей
В ураган превращает людей,
Вот она, простота милосердья!

1984

Заклинание


Мир с тобой и отчизна твоя!
Покидая родные края,
Ты возьми и моё заклинанье.
В нём затупятся молнии лжи,
В нём завязнут чужие ножи,
Что готовят тебя на закланье.

Все проклятья в него упадут,
Все подводные камни всплывут,
Все летящие пули застрянут.
Волчьи ямы, что роют тебе,
И провалы на горной тропе
Зарубцуют слова и затянут.

Все рогатки оно разогнёт,
Глаз дурной на себя отведёт,
Упасёт от ловушки и яда,
От великих и малых когтей,
От земных и небесных сетей:
Всё возьмёт на себя, если надо.

А когда ты вернёшься домой
И пойдёшь по дороге прямой,
С двух концов подожги заклинанье –
И сгорит твоя верная смерть,
А на пепел не стоит смотреть,
Чёрный пепел развеет дыханье.

1984

Мужик


Птица по небу летает,
Поперёк хвоста мертвец.
Что увидит, то сметает.
Звать её — всему конец.

Над горою пролетала,
Повела одним крылом —
И горы как не бывало
Ни в грядущем, ни в былом.

Над страною пролетала,
Повела другим крылом —
И страны как не бывало
Ни в грядущем, ни в былом.

Увидала струйку дыма,
На пригорке дом стоит,
И весьма невозмутимо
На крыльце мужик сидит.

Птица нехотя взмахнула,
Повела крылом слегка
И рассеянно взглянула
Из большого далека.

Видит ту же струйку дыма,
На пригорке дом стоит,
И мужик невозмутимо
Как сидел, так и сидит.

С диким криком распластала
Крылья шумные над ним,
В клочья воздух разметала,
А мужик невозмутим.

— Ты, — кричит, — хотя бы глянул,
Над тобой — всему конец!
— Он глядит! — сказал и грянул
Прямо на землю мертвец.

Отвечал мужик, зевая:
— А по мне на всё чихать!
Ты чего такая злая?
Полно крыльями махать.

Птица сразу заскучала,
Села рядом на крыльцо
И снесла всему начало —
Равнодушное яйцо.

1984

Отповедь


Что за племя на свет народилось?
Не прогнать и собакой цепной.
Обделила их Божия милость,
Так желают урвать от земной.

Раз поэт, открывай свою душу.
Те стучатся, а эти стучат
И трясут мою славу, как грушу.
— Кто такие? — Свои, — говорят.

Кроме наглых надежд и тумана,
Ни крестов, ни кустов, ни идей.
Ах вы голые карлы обмана,
Постыдились хотя бы людей!

Плащ поэта бросаю — ловите!
Он согнёт вас до самой земли.
Волочите его, волочите,
У Олимпа сшибая рубли.

Вон отсель поперечно-продольно,
Проходимцы души и дорог.
Не хочу. Презираю. Довольно
Обивать мой высокий порог.

1985

 Что тебе до семейных измен?  


Что тебе до семейных измен?
Что тебе до разорванных звеньев?
Что тебе до обрушенных стен?
Что тебе до летящих каменьев?

Горный воздух так чист и глубок,
И леса обступают огулом.
Посмотри на бегущий поток,
Он живёт своей силой и гулом.

Он поток. Он ломает хребты
И летящих камней не боится.
Он зажмёт им орущие рты,
Он обточит им грубые лица.

Он шумит про своё и ничьё,
Он уходит в открытое море,
Где купается имя твоё
И гуляет душа на просторе.

? (1980-85)

 Не поминай про Стеньку Разина  


Не поминай про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача.
На то дороженька заказана
И не поставлена свеча.

Была погодушка недоброю,
Ты наломал немало дров.
И намахался ты оглоблею
Посереди родных дворов.

Уж нет дворов — одни растения,
Как будто ты в краю чужом
Живешь, и мерзость запустения
Разит невидимым козлом.

Куда ты дел мотор, орясина?
Аль снес за четверть первача?
И все поешь про Стеньку Разина
И про Емельку Пугача.

Трудись, душа ты окаянная!
Чтобы когда-нибудь потом
Свеча горела поминальная
Во граде Китеже святом.

1986

Портрет учителя


Он истину мира сего
Принёс на ладони тебе:
«Не мысли другому того,
Чего не желаешь себе».

Он светло-рус, и мягко бьёт о плечи
Его волос струящийся потоп,
И чист его широкий светлый лоб,
И нет на нём морщин противоречий;
Темней волос его прямые брови,
Его глаза невыразимы в слове,
Как будто небеса глядят на вас,
Чуть подняты обочья синих глаз,
И глубину ресницы оттеняют;
Едва заметно скулы проступают,
А плавный нос ни мягок и ни груб,
Усы не закрывают полных губ,
Густая борода невелика,
Слегка раздвоена на подбородке.
Высок и прям. Его издалека
Народы узнавали по походке.
Он исходил и Запад, и Восток,
И Юг, и Север вдоль и поперёк.
Две бездны разом видел он во мраке:
И солнце и луну. И на песке
Порой чертил пространственные знаки
И после их сметал в глухой тоске.
Ученики, предавшие его,
Такое действо посчитали странным
И, потаясь, спросили: — Отчего
Не пишешь ты на чём-то постоянном?
И слово указательным перстом
Он начертал на воздухе пустом.
И вспыхнуло, и засияло слово,
Как молния… И молвил он сурово:
— Вот ваше постоянное. Вот то,
Чего не может вынести никто.
Покоя нет: вы грезите покоем,
А силы тьмы вокруг теснятся роем.
Три битвы, три войны идут от века.
Одна идёт, сокрыта тишиной,
Между свободной волей человека
И первородно-личною виной.
Вторая битва меж добром и злом,
Она шумит по всем земным дорогам.
А третья — между дьяволом и Богом,
Она гремит на небе голубом.
В душе и рядом бьётся тьма со светом,
И первый крик младенца — он об этом.
Раскаты грома слышатся в крови,
Но говорю вам: истина в любви.
Не ждите чуда, не просите хлеба.
Ваш путь туда! — он указал на небо.
Ученики ему сказали: — Отче,
Уныние в крови, а ты горишь
И коротко, и просто говоришь,
Но можешь ты сказать ещё короче?
— Могу! — и на ладони написал
Он истину и миру показал:
— В двух первых битвах победите с нею.
О третьей битве говорить не смею.
Направит вас туда, преобразив,
Иного мира воля и порыв.

1987

Кость

Ты царь: живи один.

А. Пушкин

Жил я один. Ты сказала: — Я тоже одна,
Буду до гроба тебе, как собака, верна…

Так в твою пасть был я брошен судьбой на пути.
Грызла меня, словно царскую кость во плоти.

Страстно стонала, хотя и другие порой
Кость вырывали из пасти твоей роковой.

С воплем бросалась на них ты страшней сатаны.
Полно, родная! Они, как и ты, голодны.

Высосан мозг, и в порожней кости иной раз
Дух или ветер поёт про последний мой час.

Брошенный буду мерцать среди горних светил…
В Бога поверь, чтоб тебя он за верность простил.

1988

 Друг от друга всё реже стоим  

В. К.

Друг от друга всё реже стоим
В перебитой цепи воскрешений.
Между нами фантомы и дым…
Мы давно превратились в мишени.

Что нам смерть! На кабы и авось
Столько раз воскресало славянство.
Наше знамя пробито насквозь,
И ревёт в его дырах пространство.

Застит низкого солнца клочок
Тёмной воли картавая стая.
Но косится в бою твой зрачок,
Голубиную книгу читая.

1988

Голубь


Мы на заре самих себя заспали,
И жизнь шумит, как сорная трава.
На крошку хлеба голубя поймали
Мальцы замоскворецкого двора.

Не грязный голубь с дерева безверья -
Сиял красавец, бел, как вечный снег.
Они б ему повыдергали перья,
Но отобрал прохожий человек.

Курчавый Ицек подскакал, как мячик,
И человека начал осаждать:
— Отдайте мне! — Зачем тебе он, мальчик?
— Поймите! Я могу его продать!

Звенело что-то в голосе такое
Глубокое, что вздрогнул человек.
— Пускай летает, — и взмахнул рукою.
— Пускай летает! — повторил навек.

Все видела и слышала старушка,
Дремавшая у Господа в горсти.
И, как в бору печальная кукушка,
Запричитала: — Боже, возврати!

Так, значит, есть и вера и свобода,
Раз молится святая простота.
О возвращенье блудного народа
В объятия распятого Христа.

1988

Пузыри


Всяк пузырь на волю выпускает
Джинна, заключённого внутри.
Но младенец этого не знает,
Млечные пуская пузыри.

Хочется тебе пузырь потрогать -
Дьявол строит рожи изнутри.
Вечный бой. Ты слышишь гром и грохот -
То металл пускает пузыри.

А когда кометы возникают
Около земного бытия, -
Пузыри кровавые пускают
Чистый разум и душа твоя.

Вечность дышит, как морская пена,
Пузырится главами собор.
Плоть живая пенится мгновенно,
И душа уходит на простор.

Мир звенит пустыми пузырями
Праздных грёз и дутого стекла,
Мыльными мгновенными шарами,
Что пускают слава и хвала.

Наложи печати и запреты,
Только ничего не говори,
Потому что дети и поэты
Всё же верят в эти пузыри.

1988

Откровение обывателя


Смотрим прямо, а едем в объезд.
Рыба-птица садится на крест
И кричит в необъятных просторах.
Что кричит, мы того не возьмём
Ни душою, ни поздним умом.
Теснотой и обидой живём.
Заливается ночь соловьём,
День проходит в пустых разговорах.

Заскучаю и муху ловлю,
Жаль, что быстрой езды не люблю
И нельзя провалиться на месте.
Мне поведал проезжий во мгле:
«Перестройка идёт на земле!»
Мне-то что! Хлеб и соль на столе,
И летает жена на метле.
Я чихал на такое известье!

Жизнь свихнулась, хоть ей не впервой,
Словно притче, идти по кривой
И о цели гадать по туману.
Там котёл на полнеба рванёт,
Там река не туда повернёт,
Там Иуда народ продаёт.
Всё как будто по плану идёт…
По какому-то адскому плану.

Кем мы втянуты в дьявольский план?
Кто народ превратил в партизан?
Что ни шаг, отовсюду опасность.
«Гласность!» — даже немые кричат,
Но о главном и в мыслях молчат,
Только зубы от страха стучат,
Это стук с того света, где ад.
Я чихал на подобную гласность!

Мне-то что! Обываю свой крест.
Бог не выдаст, свинья не доест.
Не по мне заварилася каша.
Рыба-птица на хрип перешла,
Докричаться до нас не могла.
Скучно, брат мой! Такие дела.
Особливо когда спохмела…
Жаль души, хоть она и не наша.

1988

Афганская змея


Аллах и пуля в рай ведут душмана,
И русский сон тревожен в том краю.
Один солдат в горах Афганистана
Заметил полумертвую змею.

Она на солнце узко отливала
Узорчатым черненым серебром.
Он пожалел и каждый день, бывало,
Поил ее из миски молоком.

Уже змея солдата узнавала,
Уже она из рук его пила.
Других она к себе не подпускала.
Окрепла и однажды уползла…

Застава спит. В палатке сон глубокий.
В глухую ночь стоял он на посту.
И только вспомнил отчий край далекий —
Опасность просквозила темноту.

И, уловив опасность по скольженью,
Присел от страха и узнал змею —
Та самая! И обвила за шею
Она его, как гурия в раю.

Хотел он встать, не тут-то было дело!
Змея вздымала голову пред ним,
В лицо шипела и в глаза глядела.
Так и сидел он в страхе, недвижим.

Как будто шум со стороны палатки,
Как будто тихо… Вечность протекла.
Змея, разжав кольцо смертельной хватки,
Его освободила. Уползла.

Он распрямился и, мрачней заката,
Прошел насквозь заставу, — кровь и прах.
Все вырезаны, все его ребята,
И первыми — кто были на постах.

Как жить ему? Его сомненье гложет,
Подумать страшно: может быть, змея
Его спасла, за счет других… О боже,
Печальна тайна, но она твоя!

1989

 В воздухе стоймя летел мужик,  


В воздухе стоймя летел мужик,
Вниз глядел и очень удивлялся
И тому, что этот мир велик,
И тому, что сам не разбивался.

Так-то так. Но он не знал того,
Пролетая над частями света,
Что таким представила его
Дикая фантазия поэта.

Между тем поэт о нём забыл:
Голова на выдумки богата,
А мужик летит среди светил,
И, пожалуй, нет ему возврата.

1990

Струна


В землю белый и красный легли,
Посылая друг другу проклятья,
Два ствола поднялись из земли
От единого корня, как братья.

В пыль гражданская распря сошла,
Но закваска могильная бродит.
Отклоняется ствол от ствола,
Словно дьявол меж ними проходит.

Далеко бы они разошлись,
Да отца-старика по наитью
Посетила счастливая мысль —
Их связать металлической нитью.

Слушай, слушай, родная страна,
В грозовую ненастную пору,
Как рыдает от ветра струна
И разносится плач по простору.

В ясный день не рыдает она,
И становятся братья родными.
И такая стоит тишина,
Словно ангел витает над ними.

1990

Возвращение


Шёл отец, шёл отец невредим
Через минное поле.
Превратился в клубящийся дым -
Ни могилы, ни боли.

Мама, мама, война не вернёт…
Не гляди на дорогу.
Столб крутящейся пыли идёт
Через поле к порогу.

Словно машет из пыли рука,
Светят очи живые.
Шевелятся открытки на дне сундука -
Фронтовые.

Всякий раз, когда мать его ждёт, -
Через поле и пашню
Столб клубящейся пыли бредёт,
Одинокий и страшный.

?

Двое


Где-то в поезде ехали двое,
Невпопад говорили, и вдруг
Я словечко услышал такое -
До сих пор пресекается дух.

Глянул: бабка над внуком рыдала
И рыданьем баюкала слух.
— Кто тут был?
— Никого не бывало… -
До сих пор пресекается дух.

И словечко-то, право, пустое,
И расслышал его я не так:
— В этом мире погибнет чужое,
Но родное сожмётся в кулак.

Стихи 1991–1998

Молчание Пифагора


Он жил и ничего не мог забыть,
Он камень проницал духовным зреньем.
Ему случалось человеком быть,
И божеством, и зверем, и растеньем.

Свои рожденья помнил с оных пор
И в нескольких местах бывал он разом.
Река встречала: — Здравствуй, Пифагор! —
Он проходил: — Прощай, мой бывший разум!

Он в тишине держал учеников
И вёл беседы только через стену.
И измышлял для будущих веков
Мусическую стройную систему.

Он говорил: — Она должна звучать,
Но тайно, как община на Востоке. —
Об истине предпочитал молчать,
Но позволял окольные намёки:

«Не спорь с народом. Слово нагишом
Не выпускай: его побьют камнями.
Живой огонь не шевели ножом:
Он тело Бога. Не любись с тенями…»

Он толковал на берегу морском,
Где волны отливали синим светом:
— Мы промолчать не можем обо всём,
Так помолчим хотя бы вот об этом!

Он ставил точку в воздухе, как рок:
— Вот точка духа. Вот его основа!
Всё остальное мировой поток,
То бишь число. А посему ни слова!..

Он этим ничего не утвердил
И в прошлый раз на берегу пустынном,
Когда он треугольник начертил:
— Вот красота! Тут множество в едином.

Безмолвствует такая красота,
Она не для обычного сознанья.
Он первым из людей замкнул уста
И сей завет назвал щитом молчанья.

Своим молчаньем он сказал о том,
Что истина рождается не в спорах.
Но многие философы потом
Жизнь провели зазря в словесных орах.

Есть немота, по ней легко узнать
В любой толпе иного человека:
Он хочет что-то важное сказать,
Его душа немотствует от века…

Река времён всё помнит и шумит,
Безмолвствует и спит река забвенья,
Одна река мерцает и дрожит,
Другая — тень застывшего мгновенья.

Какие прошумели племена
На берегу печали и раздора!
Какие пролетели времена
Над златобедрым прахом Пифагора!

Великая любовь не говорит,
А малая хохочет и болтает.
Великая печаль не голосит,
А малая и ропщет и рыдает.

Любовь слила два сердца — взор во взор,
Они молчат на берегу пустынном.
Ни слова, о, ни слова, Пифагор,
О красоте, чья двойственность в едином!

У вечного покоя не шумят,
А для других стоят в молчанье строгом.
Не просто так покойники молчат,
А чтоб душа заговорила с Богом.

Затишье перед битвой чутко спит,
Безмолвье после битвы спит глубоко.
Душа живая около молчит,
А души мёртвых… те молчат далёко.

Бывало, в бой стеной молчанья шли:
Ни голоса, ни выстрела, ни звяка.
Психической атаку нарекли.
Психея, ты молчишь? Твоя атака!

Ты помнишь зал? Беспечный бал гремел.
Но ты вошла — и все как онемели.
И кто-то молвил: «Ангел пролетел!»
Не только ангел. Годы пролетели!..

Молчанье — злато, слово — серебро,
А жизнь — копейка с мелким разговором.
Silentium! Вытряхивай добро,
Сдавай бутылки вместе с Пифагором!

Когда молчать преступно, то умри,
Не покупай народного вниманья!
В речах вождей блистает изнутри
Дешевая фигура умолчанья.

Что шепчет демон, ухо щекоча?
Откуда в слабой женщине болтливость?
Где кротость духа? Где его свеча?
Шумит свобода. Где её стыдливость?..

Вперёд, вперёд! Веди, угрюмый стих!
Веди меня по всем камням-дорогам
К безмолвью просветлённых и святых,
Обет молчанья давших перед Богом.

Веди в подвалы вздыбленных держав,
Где жертвы зла под пытками молчали;
Ни истины, ни правды не предав,
Они самозабвенно умирали.

Замри, мой стих!.. Безмолвствует народ
В глухой долине смуты и страданья.
И где-то там, из мировых пустот,
Очами духа светит щит молчанья. 

1991

silentium — лат. "молчание"

Осенняя годовщина

Октябрь уж наступил…

А. Пушкин

С любовью к Октябрю Россия увядает,
Она жива сегодня, завтра нет.
Зажги свечу и плачь!.. Уж роща отряхает
Кровавые листы — их так любил поэт.
Народная слеза в осадок выпадает,
Народная тропа уходит на тот свет. 

[Октябрь 1993]

Последняя ночь


Я погиб, хотя ещё не умер,
Мне приснились сны моих врагов.
Я увидел их и обезумел
В ночь перед скончанием веков.

Верно, мне позволил Бог увидеть,
Как умеют предавать свои,
Как чужие могут ненавидеть
В ночь перед сожжением любви.

Жизнь прошла, но я ещё не умер.
Слава — дым иль мара на пути.
Я увидел дым и обезумел:
Мне его не удержать в горсти!

Я увидел сны врагов природы,
А не только сны моих врагов.
Мне приснилась ненависть свободы
В ночь перед скончанием веков.

Я услышал, как шумят чужие,
А не только говорят свои.
Я услышал, как молчит Россия
В ночь перед сожжением любви.

Вон уже пылает хата с краю,
Вон бегут все крысы бытия!
Я погиб, хотя за край хватаю:
— Господи! А Родина моя?! 

1993

Плач о самом себе


Ходило солнце высоко,
Всё отражалось в нём.
Мне было тяжко и легко
Светить его огнём…

Вещало сердце: мне дано
Идти во глубь глубин,
Где было знание одно
И был язык один.

Но потемнела жизнь моя,
Душа и плоть моя!
Темнее только мать-земля,
Сырая мать-земля.

Ещё как будто не зарыт
Лежу во тьме степей.
Далёкий колокол звонит
Из-под моих ногтей.

Натянут креп ночного дня,
Так пусто и мертво.
Пришли народы на меня,
Не видя ничего.

В гробу откроются глаза,
Блестя в последний раз.
Моя тяжёлая слеза
Покатится из глаз.

И встанет Солнце высоко
У гроба моего.
И спросит тихо и легко:
— Ты плачешь… Отчего?

— О Солнце Родины моей,
Я плачу оттого,
Что изо всех твоих лучей
Не стало одного.

1993

Превращение Спинозы


Смотрел загадочно Барух,
Шлифуя линзы быта,
Как пауки ловили мух
В углах звезды Давида.

Из всех её шести углов,
Из тупиков унылых
Собрал философ пауков
И в банку поместил их.

Друг друга жрали пауки.
Задумался философ.
Но были мысли далеки
От мировых вопросов.

Нюх щекотал кровавый дым -
Паучий бой кончался.
В нечистой склянке перед ним
Один паук остался.

Была разгадка так близка.
Философ не сдержался
И превратился в паука,
И в банке оказался.

Остался жив один из двух,
Один пожрал другого.
Но знать, кто был из них Барух,
Нет смысла никакого. 

1993

Заклятие в горах


Когда до Бога не дойдёт мой голос
И рухнет вниз с уступа на уступ,
Тогда пускай в зерно вернётся колос
И в жёлудь снова превратится дуб.

Иному человечеству приснится,
Как вдаль бредёт мой распростёртый труп —
А на одной руке растёт пшеница,
А на другой — шумит могучий дуб. 

1994

В день рождения


Горит свеча в созвездье Водолея.
А на земле идут мои века,
Напоминая, что душа Кощея
От самого Кощея далека.

Я одинок, я жду освобожденья,
Как хвост кометы, жизнь свою влача.
Мне всё темней в день моего рожденья,
Всё громче Богу молится свеча. 

11 февраля 1995

Сербская песня


Как случилось, как же так случилось?!
Наше солнце в море завалилось.
Вспомню поле Косово и плачу,
Перед Богом слёз своих не прячу.
Кто-то предал, ад и пламень лютый!
В спину солнца нож вонзил погнутый.
Кто нас предал, жги его лют пламень!
Знает только Бог и Чёрный камень.
И наутро над былой державой
Вместо солнца нож взошёл кровавый.
Наше сердце на куски разбито,
Наше зренье стало триочито:
Туфлю Папы смотрит одним оком,
Магомета смотрит другим оком,
Третьим оком — Русию святую,
Что стоит от Бога одесную…
Бог высоко, Русия далёко,
Ноет рана старая жестоко.
В белом свете всё перевернулось,
Русия от Бога отвернулась.
В синем небе над родной державой
Вместо солнца всходит нож кровавый.
Я пойду взойду на Чёрну гору
И всё сердце выплачу простору.
Буду плакать и молиться долго,
Может, голос мой дойдёт до Бога.
Может, ангел плюнет в очи серба,
Его душу заберёт на небо. 

1995

Дни очарования


На гребне славы, а быть может, смерти
Я получил цветок в простом конверте —
Один цветок, и больше ничего,
И даже неизвестно — от кого.
Хотел узнать — напрасная попытка.
Жена сказала: — Это маргаритка. —
Цветок засох, я выбросил его.
Он для меня не значил ничего.

О чём я думал в этой жизни бренной?!
О времени, о смерти, о Вселенной?
Не знаю, после вспомню. А теперь
На странный стук я открываю дверь.
Я дверь открыл на волю провиденья
И замер от немого удивленья.
И надо же! Передо мной она!
Поклонница зазнобная. Одна
Из тех, кто просит в дни очарованья
Сперва вниманья, а потом свиданья.
Поклонницы, что вьются возле нас,
Всегда урвут свой заповедный час.
Они летят на имя человека,
Как мошки на огонь, — и так от века.
— Вадим! —
Вадим Петрович — это я.
Она со мной на «ты». Ну и змея.
Быть может, Томас Вульф писал ужасно,
Но этот тип изобразил прекрасно.
— Позволь войти! —
Я вижу: это страсть,
Тут можно под влияние подпасть.
— Да как вас звать? — спросил её сердито.
— Ах, да! — она смутилась. — Маргарита! —
И засмеялась: — Есть такой цветок… —
Конечно, есть… Как позабыть я мог!
На всякий случай я сказал: — Входите.
Но у меня жена. Не подводите.
— Не подведу! — вошла в мой кабинет,
И мы расположились тет-а-тет.
Зацвёл цветок: слова и звуки, звуки.
Не разговор, а слуховые глюки.
Всё об искусстве — и глаза, и грудь.
Всё обо мне, о Пушкине чуть-чуть.
Глаза блестят, и нечто в них мелькает,
Но что она в искусстве понимает?
На истину копнул разок, другой
И понял, что она ни в зуб ногой.
Зато какими сыпала словами,
Зато какими двигала бровями!
Но несмотря на брови и восторг,
Я заскучал: глазами морг да морг.
Давно мне эта музыка знакома,
С двух слов меня одолевает дрёма.
Хотя была поклонница мила,
Я не заметил, как она ушла.

О чём я думал в этой жизни бренной?
О времени, о правде, о Вселенной?
Не помню… Мысли любят тишину.
Забрал я в ум прогнать свою жену,
И эту мысль ласкаю, как голубку.
И вдруг звонок. Я замечаю трубку,
Я поднимаю трубку, как всегда,
И по привычке отвечаю: — Да!
— Да! — говорю. На том конце молчанье,
Но слышу потаённое дыханье.
Я трубку положил. Чёрт знает что!
Жена спросила: — Кто звонил? — Никто! —
Ответил я. — Какое-то дыханье,
Но не моих ушей очарованье.
Бог дремлет, время катится само.
Через три дня я получил письмо
От Маргариты… Ладно, ради бога.
В письме она взошла на «Вы» — для слога.
«Я думала о Вас все эти дни.
Вы на большом виду, а я в тени.
Я Вас хотела видеть, но похоже,
Вам Ваше одиночество дороже.
Я Вам цветок послала — что с того!
Вы даже не узнали — от кого.
Я к Вам пришла, но Вы тогда скучали
И, кажется, меня не замечали…
Но голос был мне в заповедный час,
И этот голос говорил о Вас:
«Люби его, и он тебя заметит,
Зови его, и он тебе ответит».
Гадала я, что скажет мне поэт:
Родное «да» или чужое «нет»?
Гадала я и наконец решилась,
Знак подала — моя судьба решилась.
Я позвонила, помните… тогда…
Вы всё сказали, Вы сказали: «Да!»
На этом месте я остановился
И так захохотал, что прослезился.
Такого не придумать Сатане!
Она живёт и грезит, как во сне.
А дальше пишет грешными словами.
«Я счастлива, что в одном веке с Вами
Одним и тем же воздухом дышу,
Он так меня ласкает… Я прошу
Заветной встречи!..» Женщина скучает,
И день, и час, и место назначает.
В конце приписка. Крупное P.S.
«Вся Ваша! — здесь, и здесь, и здесь!..»
Понятно, что сказать она хотела,
Она в виду имела части тела.
Бьюсь об заклад на уровне большом:
Она письмо писала нагишом!..
День, час и место — это превосходно.
Который день? Он сходится — сегодня!
И время есть… Тут некуда спешить,
Тут надо выпить прежде, чем решить.
Я сел и дёрнул душу из стакана.
— Ты пьёшь один? — жена сказала. — Странно! —
Конечно, странно, милая душа.
Зато я пью, как надо, не спеша.
Налил и ей. Второй пошёл в охоту,
Потом подряд: я пью всегда без счёту.
И порешил по здравому уму:
Идти мне на свиданье ни к чему.
Пошёл и завалился на диване.
И всё проспал. Проснулся, как в тумане,
И слышу голоса на склоне дня,
И вроде кто-то теребит меня.
Открыл глазок, другой — и глянул в оба:
Передо мной та самая зазноба!
Я даже рот разинул, как дурак,
И весь проснулся… Дело было так.
Поняв, что не пришёл я на свиданье,
Поклонница вошла в очарованье,
Ей в голову взбрело — со мной беда!
Шурум-бурум, и с места — и сюда!
Она вперёд, как саранча, летела
И в двери бум. Жена остолбенела.
— Где он? Что с ним? Он заболел? А ну! —
И оттолкнула бедную жену.
И наконец нашла, кого искала,
У изголовья на колени пала
И радостно трепещет, что живой.
И вот уже готова лечь со мной.
И руку жмёт, и я не замечаю,
Как на её пожатье отвечаю.
Моя жена была поражена:
— Вадим, скажи, что я твоя жена! —
Я ни гугу. Зазноба обернулась
И за словцом в карман не потянулась:
— Так вы жена? Как это глупо. Фи!
Что может понимать жена в любви! —
Я всё лежу. Вот это положенье!
И ничего нейдёт в соображенье.
На них гляжу: и та, и та дрожит.
Моя жена приличьем дорожит,
Но жжёт её последними глазами…
Да ну вас к чёрту! Разбирайтесь сами!
Да это просто сумасшедший дом,
И я не я, и стены ходуном.
Как в зеркале, я стал ненастоящим,
Закрыл глаза и притворился спящим.
Жена с ума сошла и сгоряча
По телефону вызвала врача.
Ну, думаю, не миновать скандала!
Жена в притворный обморок упала.
Поклонница таланта моего
Бежала прочь. Но это ничего.
Цвети, цветок, последним пустоцветом,
Иной талант боготворя при этом.
Светись, звезда! Молись, моя свеча!..
Но вот явились сразу два врача,
Жену и визги увезли в больницу
И растрясли скандал на всю столицу.
А я наутро принимал парад
Пустых бутылок, выстроенных в ряд.

О чём я думал в этой жизни бренной?
Да ни о чём — как Царь всея Вселенной.
Покой везде. А прошлое есть сон…
Когда звонит в квартире телефон,
То по привычке, как во время оно,
Я поднимаю трубку телефона
И, чтоб не ошибиться никогда,
Я говорю: «Однако», а не «Да».
Но иногда, как в дни очарованья,
На том конце я слышу гул молчанья. 

1995

Кубанка


Клубится пыль через долину.
Скачи, скачи, мой верный конь.
Я разгоню тоску-кручину,
Летя из полымя в огонь.

Гроза гремела спозаранку.
А пули били наповал.
Я обронил свою кубанку,
Когда Кубань переплывал.

Не жаль кубанки знаменитой,
Не жаль подкладки голубой,
А жаль молитвы, в ней зашитой
Рукою матери родной.

Кубань кубанку заломила,
Через подкладку протекла,
Нашла молитву и размыла,
И в сине море повлекла.

Не жаль кубанки знаменитой,
Не жаль подкладки голубой,
А жаль молитвы позабытой,
Молитвы родины святой.

Клубится пыль через долину.
Скачи, скачи, мой верный конь.
Я разгоню тоску-кручину,
Летя из полымя в огонь. 

1996

Погребение зерна


Последний век идёт из века в век.
Всё прах и гул, как и во время оно.
— Не может быть! — воскликнул человек,
Найдя зерно в гробнице фараона.

Он взял зерно — и сон зерна пред ним
Во всю земную глубину распался.
Прошли тысячелетия, как дым:
Египет, Рим, и все иные царства.

В каком-то поколенье хлебороб,
А по занятью осквернитель праха,
Он в чистом поле зёрнышко погрёб,
Хотя и не без трепета и страха.

Зерно погибло — вырос хлеб вины.
Шумит в ушах бессонница-пшеница.
Но этот мир лишился глубины,
И никому уже он не приснится. 

1996

Русский лубок


Во вселенной убого и сыро,
На отшибе лубочный пустырь.
Через тёмную трещину мира
Святорусский летит богатырь.

Облака, что бродячие горы,
Клочья пены со свистом летят.
Белый всадник не чует опоры,
Под копытами бездна и смрад.

Он летит над змеиным болотом,
Он завис в невечернем луче.
И стреляет кровавым пометом
Мерзкий карлик на левом плече.

Может быть, он указы бросает
И рукой его бьёт по плечу.
Может быть, свою душу спасает:
«Осторожно! Я тоже лечу».

Облик карлика выбит веками,
И кровавые глазки торчком…
Эх, родной! Не маши кулаками.
Сбрось его богатырским щелчком. 

1996

Лежачий камень


Лежачий камень. Он во сне летает.
Когда-то во Вселенной он летал.
Лежит в земле и мохом зарастает…
Упавший с неба навсегда упал.

Старуха-смерть снимала жатву рядом,
И на него нашла её коса.
Он ей ответил огненным разрядом,
Он вспомнил голубые небеса.

Трава племён шумит о лучшей доле,
Река времён обходит стороной.
А он лежит в широком чистом поле,
Орёл над ним парит в глубокий зной.

И ты, поэт, угрюм ты или весел,
И ты лежишь, о русский человек!
В поток времён ты только руку свесил.
Ты спишь всю жизнь, ну так усни навек.

Спокойно спи. Трава племён расскажет,
В реке времён все волны зашумят,
Когда он перекатится и ляжет,
Он ляжет на твою могилу, брат! 

1997

Серафим


Души рассеянная даль,
Судьбы раздёрганные звенья.
Разбилась русская печаль
О старый камень преткновенья.

Желает вольный человек
Сосредоточиться для Бога.
Но суждена ему навек
О трёх концах одна дорога.

Песок и пыль летят в лицо,
Бормочет он что ни попало.
Святой молитвы колесо
Стальные спицы растеряло.

А на распутье перед ним
На камне подвига святого
Стоит незримый Серафим —
Убогий старец из Сарова.

1997

Живой дар


Одно и то ж: и память, и забвенье.
Что Бог послал, а принял только я.
В руке моей, как вечное мгновенье,
Мерцает незабудка бытия. 

1997

Тёмные люди


Мы тёмные люди, но с чистой душою.
Мы сверху упали вечерней росою.
Мы жили во тьме при мерцающих звёздах,
Собой освежая и землю и воздух.
А утром легчайшая смерть наступала,
Душа, как роса, в небеса улетала.
Мы все исчезали в сияющей тверди,
Где свет до рожденья и свет после смерти. 

1997

Предчувствие


Всё опасней в Москве, всё несчастней в глуши,
Всюду рыщет нечистая сила.
В морду первому встречному дал от души,
И заныла рука, и заныла.

Всё грозней небеса, всё темней облака.
Ой, скаженная будет погода!
К перемене погоды заныла рука,
А душа — к перемене народа. 

1998

Призыв


Туман остался от России
Да грай вороний от Москвы.
Еще покамест мы живые,
Но мы последние, увы.

Шагнули в бездну мы с порога
И очутились на войне,
И услыхали голос бога:
— Ко Мне, последние! Ко Мне! 

1998

 Поэзия есть свет, а мы пестры…

Поэзия есть свет, а мы пестры…
В день Пушкина я вижу ясно землю,
В ночь Лермонтова — звездные миры.
Как жизнь одну, три времени приемлю.
Я знаю, где-то в сумерках святых
Горит мое разбитое оконце,
Где просияет мой последний стих,
И вместо точки я поставлю солнце. 

1998

Стихи 1998–2003

Узоры


Светлый ангел пролетал по небу.
Девка выходила на крылечко,
На ступеньку низкую садилась
И брала иголку с тёмной ниткой,
На холстине белой вышивала
Тайные девические грёзы
И узоры жизни осторожной.
Только ничего не получалось.
Заливалась бедная слезами,
Не могла увидеть даже нитки,
А не то чтоб ангела на небе.
Светлый ангел порадел о девке
За её девические грёзы
И узоры жизни осторожной,
Постучал по голубиной книге -
Выпали три волоса на землю,
Три закладки меж страниц священных.
Первый волос золотой, как нива,
А второй серебряный, как месяц,
Третий волос синий и зелёный,
Словно море в разную погоду.
А меж ними облака стояли,
Полыхали тихие зарницы.
Поглядела девка в поднебесье,
А оттуда молния летела,
А вернее молвить, паутинка,
В паутинке нива золотилась.
Сотворила девка свят-молитву,
Отпустила душу и сказала:
— Это волос ангела блистает,
Мне о нём рассказывала бабка
И шептали во поле колосья…
Поглядела снова в поднебесье,
А оттуда молния летела,
А вернее молвить, паутинка,
В паутинке месяц серебрился.
На неё перекрестилась девка,
Облегчила душу и сказала:
— Это волос ангела сияет!
Мне о нём напоминает месяц,
Зимний снег и седина разумных…
Поглядела снова в поднебесье,
А оттуда молния летела,
А вернее молвить, паутинка,
В ней менялось синее с зелёным.
Перед нею задрожала девка
И глаза, как спящая, закрыла,
Затворила душу и сказала:
— Это волос ангела играет,
Словно море в разную погоду!
Он сегодня мне приснился ночью,
Ничего я про него не знаю
И дрожу с закрытыми глазами…
А когда она глаза открыла,
Волосы в ногах её дремали.
Осторожно их брала руками
И свивала радужную нитку.
И три дня не грёзы вышивала,
А узоры жизни терпеливой,
Мудрые священные узоры.
О трёх днях над вышивкой сидела,
И мелькала быстрая иголка,
И струилась радужная нитка.
На четвёртый день вставала девка:
— Всё готово! Где хвала и слава?..
Распахнула душу и ворота
И сказала: — Вот мои узоры!
Приходил народ на погляденье,
Глубоко ему запали в душу
Мудрые священные узоры.
А они, как нива, золотились,
А они, как месяц, серебрились,
И играли синим и зелёным,
Словно море в разную погоду.
А меж ними облака стояли,
Полыхали тихие зарницы.
— Это счастье! — говорили люди.
— Это радость! — восклицали дети.
— Божья тайна! — молвил самый старый.
— И моя! — проскрежетал зубами
Повелитель мировой изнанки.
Потемнело небо голубое.
Выскочил откуда-то чертёнок,
Прошмыгнул между хвалой и славой
И царапнул по зелёной нитке.
Где царапнул, там и след оставил,
Где царапнул, там и потемнело,
Хоть слегка, но всё-таки навечно.
Явно для того, кто может видеть,
А для глаз счастливых незаметно. 

1998

Рана


Я пел золотому народу,
И слушал народ золотой.
Я пел про любовь и свободу,
И плакал народ золотой.

Как тати, в лихую погоду
Явились враги и друзья,
Схватили за горло свободу,
А в горле свободы был я!

Прощайте, любовь и свобода!
Как тати, враги и друзья
Ударили в сердце народа,
А в сердце народа был я!

Над бездной у самого края
Шатает от ветра народ.
В нём рана зияет сквозная,
И рана от ветра поёт. 

1999

На кладбище


Я пришел не без дыма и хлеба,
Вот стою, о туман опершись.
Оседают под тяжестью неба
И родная могила, и жизнь.

Стыд и скорбь моего окаянства
Стали тягче небес и земли.
Тридцать лет олимпийского пьянства
По горам мою душу трясли.

Из нутра окаянные силы
Излетают кусками огня.
У креста материнской могилы
Рвет небесная рвота меня.

Покаяния вздох излетает
И летит до незримых высот.
На лету его ангел поймает
И до Бога его донесет. 

2 января 1999

Страхи героев


На родину души героев
Смотрят издалека,
И на земле замечают
Ребёнка и старика.

Ребёнок с огнём играет,
Рядом старик стоит.
Ребёнок с огнём играет
Так, что земля горит.

И голоса героев
Сливаются в долгий крик:
— Ребёнок с огнём играет!
— Как знать! — говорит старик. —

Не только вечная слава
И поминальный стих —
Страхи от вас остались…
Он выжигает их.

Он тоже станет героем:
Нрав у него таков.
Он выжигает страхи,
Как тени от облаков.

Вы скажете: — Он рискует
Всё сущее истребить…

Не больше того рискует,
Чем ближнего возлюбить. 

1999

На пирушке


В мире скука, а у нас пирушка,
Честь по чести дольный стол накрыт.
На одном конце палит Царь-пушка,
На другом Царь-колокол гремит.

Поднимите, дьяволы, стаканы
Выше свеч и белых облаков!
Не про нас ли говорят курганы
И тоскуют сорок сороков?

То не сизы соколы слетались,
То встречались наши хрустали.
В честь встречались, в почесть расставались,
Мед и пиво по усам текли.

Все имело место или дело,
Даже время Страшного суда.
Не в твою ли душу залетела
Снулая падучая звезда?

И не ты ли посреди пирушки
Пал лицом на стол, зело разбит?
На слухах ни пушки, ни хлопушки,
Даже колокольчик не звенит.

А когда превечный гром ударил,
Вскинул ты, не открывая глаз,
Голову, стакан рукой нашарил
И хватил во сне, благословясь.

Может, Бог тебя во сне приветил
Или черт поставил свой рожон?
Страшный суд проспал и не заметил…
Вот что значит богатырский сон!

Мы такие версты отмахали,
Догоняя свой последний час!
А про Страшный суд мы не слыхали.
Он прошел, но не дошел до нас. 

2000

Невидимая точка


Я надевал счастливую сорочку,
Скитаясь между солнцем и луной,
И всё глядел в невидимую точку -
Она всегда была передо мной.

Не засекли её радары мира,
Не расклевало злое вороньё,
Все пули мира пролетали мимо,
И только взгляд мой западал в неё.

Я износил счастливую сорочку,
Я проглядел чужое и своё.
И всё смотрел в невидимую точку,
Покамест мир не сдвинулся с неё.

Смешалось всё и стало бесполезно.
Я растерял чужое и своё.
В незримой точке зазияла бездна -
Огонь наружу вышел из неё.

И был мне голос. Он как гром раздался:
"— Войди в огонь! Не бойся ничего!"
— А что же с миром? " — Он тебе казался.
Меня ты созерцал, а не его…"

И я вошёл в огонь, и я восславил
Того, кто был всегда передо мной.
А пепел свой я навсегда оставил
Скитаться между солнцем и луной.

2001

Полюбите живого Христа…


Полюбите живого Христа,
Что ходил по росе
И сидел у ночного костра,
Освещённый, как все.

Где та древняя свежесть зари,
Аромат и тепло?
Царство Божье гудит изнутри,
Как пустое дупло.

Ваша вера суха и темна,
И хромает она.
Костыли, а не крылья у вас,
Вы разрыв, а не связь.

Так откройтесь дыханью куста,
Содроганью зарниц
И услышите голос Христа,
А не шорох страниц. 

2001

Русский маятник


Качнулся влево русский маятник,
И нас налево занесло.
Налево чёрт, как понимаете,
Увеличительное зло.

Во всю ивановскую маятник
Ударил чёрта между глаз.
Идут часы, как понимаете,
И нас качает всякий раз.

На этом сказка не кончается,
Она уходит вглубь и вширь,
Где русский маятник качается,
Как на распутье богатырь.

Качнётся вправо русский маятник.
Направо Бог. Он нас простит.
Часы идут, как понимаете,
Покамест богатырь стоит.

2001

Деревянные боги


Идут деревянные боги,
Скрипя, как великий покой.
За ними бредет по дороге
Солдат с деревянной ногой.

Не видит ни их, ни России
Солдат об одном сапоге.
И слушает скрипы глухие
В своей деревянной ноге.

Солдат потерял свою ногу
В бою среди белого дня.
И вырубил новую ногу
Из старого темного пня.

Он слушает скрипы пространства,
Он слушает скрипы веков.
Голодный огонь христианства
Пожрал деревянных богов.

Мы раньше молились не Богу,
А пню среди тёмного дня.
Он вырубил новую ногу
Из этого старого пня.

Бредёт и скрипит по дороге
Солдат об одном сапоге.
Скрипят деревянные боги
В его деревянной ноге.

Скрипят деревянные вздохи,
Труху по дороге метут.
Народ разбегается в страхе.
А боги идут и идут.

По старой разбитой дороге
В неведомый тёмный конец
Идут деревянные боги.
Когда же пройдут наконец?..

Прошли деревянные боги,
Прошли на великий покой.
Остался один на дороге
Солдат с деревянной ногой. 

2003

Поэт и монах


То не сыра земля горит,
Не гул расходится залесьем, —
Поэт с монахом говорит,
А враг качает поднебесьем.
Монах недавно опочил.
Но сумрак, смешанный со светом,
Его в дороге облачил,
И он возник перед поэтом.
Его приветствовал поэт:
— Как свят, монах? Как живы черти?

МОНАХ

Не очень свят. А живы нет.
Вся жива — сон. Готовься к смерти.

ПОЭТ

Искал я святости в душе
И думал о тебе порою.
И вот на смертном рубеже
Явился ты передо мною.
Признайся, что не любишь ты
Мечты, любви и красоты,
Запросов сердца и ответов.

МОНАХ

Признаться, не люблю поэтов.
Изображать вы мастера,
Но только зло и только страсти,
Что так и валят из нутра.

ПОЭТ

Ты прав, монах. Но прав отчасти.

МОНАХ

А птицы вашего пера —
Воображение и память.
Но что касается добра,
Ваш слог и бледен и натянут.

ПОЭТ

А мощь Державина! Вот слог:
"Я царь — я раб — я червь — я Бог!"

МОНАХ

Отвратна мне гуденьем крови
Державинская ода "Бог".

ПОЭТ

А что ты скажешь о любови?

МОНАХ

Исходит кровью не любовь,
А ваше самовыраженье.
В отмирном самоотверженье
Я умерщвляю плоть, и кровь,
И память, и воображенье.
Они затягивают нас
В свистящий вихрь земного праха,
Где человек бывал не раз,
Был и монах — и нет монаха.

ПОЭТ

Пускаешь пыль в глаза, монах!
Уж пел Давид под диким кедром,
Что человек есть только прах,
С лица земли взметённый ветром.

МОНАХ

В искусстве смешано твоём
Добро со злом и тьма со светом,
Блеск полнолунья с божеством,
А бремя старости с последом.
Покуда мысли есть в уме,
Покуда в сердце есть желанья,
Для узника очарованья.
Не мысли, не желай — и ты
Достигнешь высшего блаженства
При созерцанье совершенства
Добра, любви и красоты.

ПОЭТ

Монах, ты о каком уме
И о какой толкуешь тьме?
Что есть в уме, то есть и в чувстве,
А значит, в сердце и в искусстве.
Искусство смешано. Пусть так.
Пусть в нашем поле плевел много.
Но Богу дорог каждый злак.
Ведь каждый злак — улыбка Бога.
А ты готов всё поле сместь
За то, что плевелы в нём есть.
Не слишком ли ты судишь строго?
Что ж остается нам, творцам?

МОНАХ

Плач покаянья остаётся
Творцам, а может, мертвецам.

ПОЭТ

Давно в искусстве раздаётся
Сей плач.

МОНАХ

Искусство — смрадный грех,
Вы все мертвы, как преисподня,
И ты мертвец — на вас на всех
Нет благовестия Господня.
В предверье Страшного Суда
На рафаэлевой картине —
Завеса бледного стыда,
А не сияние святыни.

ПОЭТ

Загнул юрод! Ещё чего!
Чтоб на лице Пречистой девы
Не выражалось ничего
От прародительницы Евы?
Так отреши её тогда
От человеческого рода,
От богоданного стыда
Под знаком совести юрода.
Ты умерщвляешь плоть и кровь,
Любовь лишаешь ощущенья.
Но осязательна любовь,
Касаясь таин Причащенья.
Какой же ты христианин
Без чувственного постоянства?
Куда ты денешь, сукин сын,
Живые мощи христианства?
Так умертви свои уста,
Отвергни боговоплощенье,
Вкушая плоть и кровь Христа
И принимая Причащенье!

При грозном имени Христа,
Дрожа от ужаса и страха,
Монах раскрыл свои уста —
И превратился в тень монаха,
А тень осклабленного рта —
В свистящую воронку праха.
И смешаны во прахе том
Добро со злом и тьма со светом.
И ходит страшным ходуном
Свистящий прах перед поэтом.
Под ним сыра земля горит,
И гул расходится залесьем.
— Смотри, — поэту говорит,—
Как я качаю поднебесьем.

Поэт вскричал: — Да это враг! —
Окстился знаменным отмахом —
И сгинул враг, как тень, в овраг…
Но где монах? И что с монахом? 

1 и 5 ноября 2003

Слепые мудрецы


В одной пустыне повстречались двое,
И каждый думал: этот мир — пустое!
Один затряс ногой и возопил:
— Как тесен мир! Мне отдавило ногу.
— А в мире что-то есть! — проговорил
В раздумье тот, кто ногу отдавил.
Да, в мире что-то есть, и слава Богу…

А жизнь идёт, не глядя на дорогу. 

2003

Забор


Покосился забор и упал,
Все заборы в России упали
Голос свыше по пьянке сказал,
Что границы прозрачными стали.

Это верно я вижу простор,
Где гуляет волна за волною,
Потому что упал мой забор
Прямо в море — и вместе со мною.

Оглянуться назад не успел
На поля и могилы родные
На два голоса с ветром запел:
— Ой вы, кони мои вороные!

Позабыл я про радость труда,
Но свободно дышу на просторе
И уносит меня в никуда
На родном деревянном заборе.

?

 В этот век, когда наш быт расстроен


В этот век, когда наш быт расстроен,
Ты схватился с многоликим злом,
Ты владел нерукопашным боем,
Ты сражался духом и стихом.

В этот день, когда трясет державу
Гнев небес, и слышен плач, и вой,
Назовут друзья тебя по праву
Ветераном третьей мировой.

Бесам пораженья не внимая,
Выпьем мы по чарке горевой,
Потому что третья мировая
Началась до первой мировой.

?

 Душа у пьяного горит,  


Душа у пьяного горит,
Она хватила через край,
Во сне кому-то говорит:
— Не возникай! Не возникай!

Господь, спаси мою страну,
Она хватила через край
И заклинает сатану:
— Не возникай! Не возникай!

?

 Жена! А ты предашь меня мгновенно  


Жена! А ты предашь меня мгновенно
По легкости иль бренности своей
Уж столько лет ты лжешь самозабвенно,
И натрясешь с три короба чертей.

Когда за мной придут ночные люди,
Не лги душой, уход мой торопя,
И не царапай в кровь лицо и груди:
Они еще прекрасны у тебя.

?

Сирень и береза


Рос когда-то сиреневый куст
Под окном у забытой сторожки.
Был рассеян, и пышен, и густ,
Но все время он знал о березке.

Он скрывал свою боль много лет
Под окном у забытой сторожки.
Из него пробивалась на свет
Кривоватая струйка березки.

Он глушил свою старую боль,
Он сжимал ее в сердце косматом.
Свою ненависть или любовь
Обвевал по весне ароматом.

Но пробилась на свет, но взошла
И над ним распустила сережки,
Иссушила его, извела
Кривоватая воля березки.

Время-птица летит и летит,
А устанет — на ветку садится,
На березу, что криво стоит
И не может никак распрямиться.

?

Воры — разбойники


На дальнем бреге вор скучал,
И в глубь морскую
Он свою руку запускал,
Но шарил всуе.

Прохожий мимо проходил,
Разбойник, право!
На ближних трепет наводил,
А звать Варавва.

Из глаза ближнего сучок
Он крал, играя.
— Чего ты шаришь, дурачок?
— Ключи от рая.

— Напрасно ты скучаешь здесь
С дурной рукою.
Но у меня отмычки есть,
Пойдем со мною…

Разбойник вора убедил.
Но путь далекий
Через Голгофу проходил
И крест высокий.

?

Ловля русалки


Свет-русалка, ты слушала песни Садко
И на лунное солнце глядела легко.

Испокон с тобой дружат вода и земля,
Мирно дышат зубчатые жабры Кремля.

Твое царство живет крепким задним умом.
Управляется прошлым, как рыба хвостом.

Бьет со дна его чистый прохладный родник..
Но великий ловец ниоткуда возник.

Он явился, как тень из грядущего дня,
И сказал: "Эта тварь не уйдет от меня!"

Ты дремала, не зная о близкой беде.
Он словечко "свобода" подкинул тебе.

Чтобы в тину зазря не забилось оно,
Ты поймала словечко — с крючком заодно.

Острый воздух хватаешь разинутым ртом,
Возмущая все царства могучим хвостом.

?

Счет одиночества


Есть в мире две неравных части,
Два царства: мертвых и живых.
Мир жив и мертв, двоятся страсти,
Один страдает за двоих.

Ума и сердца не хватает
Поверить мертвых и живых.
Во мне отчизна вымирает,
Одна страдая за других.

Уж я один останусь скоро,
И мой огарочек во тьме
Учтет небесная контора,
Один запишет, два в уме.

Но я всегда жил нелюдимым
И перед Господом во тьме
Я написал себя единым,
А остальных держал в уме.

?

Молитва


На голом острове растет чертополох.
Когда-то старцы жили там — остался вздох.

Их много было на челне… По воле волн
Прибило к берегу не всех — разбился челн.

Спросил один чрез много лет: — А сколько нас?
— А сколько б ни было, все тут, — был общий глас.

Их было трое, видит Бог. Всё видит Бог.
Но не умел из них никто считать до трех.

Молились Богу просто так сквозь дождь и снег:
— Ты в небесех — мы во гресех — помилуй всех!

Но дни летели, годы шли, и на тот свет
Сошли два сивых старика — простыл и след.

Один остался дотлевать, сухой, как трут:
— Они со мной. Они в земле. Они все тут.

Себя забыл он самого. Всё ох да ох.
Всё выдул ветер из него — остался вздох.

Свой вздох он Богу возносил сквозь дождь и снег:
— Ты в небесех — мы во гресех — помилуй всех!

Мир во гресех послал корабль в морскую даль,
Чтоб разогнать свою тоску, свою печаль.

Насела буря на него — не продохнуть,
И он дал течь, и он дал крен и стал тонуть.

Но увидала пара глаз на корабле:
Не то костер, не то звезда зажглась во мгле.

Соленый волк взревел: — Иду валить норд-ост!
Бывали знаки мудреней, но этот прост.

Пройдя, как смерть, водоворот меж тесных скал,
Прибился к берегу корабль и в бухте стал.

И буря стихла. Поутру шел дождь и снег,
Морские ухари сошли на голый брег.

Они на гору взобрались — а там сидел
Один оборванный старик и вдаль глядел.

— Ты что здесь делаешь, глупой? — Молюсь за всех.
И произнес трикрат свой стих сквозь дождь и снег.

— Не знаешь ты святых молитв, — сказали так.
— Молюсь, как ведаю, — вздохнул глупой простак.

Они молитву "Отче наш" прочли трикрат.
Старик запомнил наизусть. Старик был рад.

Они пошли на корабле в морскую даль,
Чтоб разогнать свою тоску, свою печаль.

Но увидали все, кто был на корабле:
Бежит отшельник по воде, как по земле.

— Остановитесь! — им кричит. — Помилуй Бог,
Молитву вашу я забыл. Совсем стал плох.

— Святой! — вскричали все, кто был на корабле.
— Ходить он может по воде, как по земле.

Его молитва, как звезда, в ту ночь зажглась…
Молись, как прежде! — был таков их общий глас.

Они ушли на корабле в морскую даль,
Чтоб разогнать свою тоску, свою печаль.

На голом острове растет чертополох.
Когда-то старцы жили там — остался вздох.

Как прежде, молится сей вздох сквозь дождь и снег;
— Ты в небесех — мы во гресех — помилуй всех! 

2003

Стихи 

 Слабеет солнце бытия,


Слабеет солнце бытия,
Тускнеет каждое оконце.
И вот горит душа моя —
Она поддерживает солнце.

Пускай сгорит и жизнь моя
До тла последнего зиянья,
Чтоб только солнце бытия
Набрало силы для сиянья.

БОЙ В СЕТЯХ


«Воздух полон богов» —
так говорили древние греки.

Воздух полон богов на рассвете,
На закате сетями чреват,
Так мои кровеносные сети
И морщины мои говорят.

Я покрылся живыми сетями,
Сети боли, земли и огня
Не содрать никакими ногтями —
Эти сети растут из меня.

Может быть, сам с собой я схватился,
И чем больше рвалось, тем сильней
Я запутался и превратился
В окровавленный узел страстей?

Делать нечего! Я погибаю,
Самый первый в последнем ряду.
Перепутанный мрак покидаю,
Окровавленным светом иду.

Бог свидетель, как шёл я по жизни
Дальше всюду и дальше нигде
По святой и железной отчизне,
По живой и по мёртвой воде.

Я нигде не умру после смерти.
И кричу, разрывая себя:
— Где ловец, что расставил мне сети?
Я свобода! Иду на тебя!

ШАЛЬНАЯ ПУЛЯ


У меня весёлая натура,
У меня счастливая рука.
В чистом поле свищет пуля-дура.
Не меня ли ищет, дурака?

Вот она! Горячая и злая,
На лету поймал её в кулак.
Здравствуй, дура! Радость-то какая!
И в ответ я слышу: — Сам дурак!

Я причину зла не понимаю…
Брошу пулю в пенистый бокал,
Выпью за того, кого не знаю,
За того, кто пулю мне послал.

ГОЛОС


И вестник молчанья на землю сошёл,
И мира коснулся, и голос обрёл:

"Звезда подо мной, а под вами земля.
Я вижу: сквозят и сияют поля,

И недра прозрачны, и камень лучист,
И прах на дороге, как бездна, сквозист.

Но это не каждому видеть дано,
Светло в моём сердце, а в вашем темно".

Он бродит, неведомый вестник, и с нас
Не сходит сиянье невидимых глаз.

Младенец от тёмного мира сего
Смеётся — во сне он увидел его.

Светло в моём сердце. И слышу в ночи:
"Сияй в человечестве! Или молчи".

Поэзия есть свет, а мы пестры…


Поэзия есть свет, а мы пестры…
В день Пушкина я вижу ясно землю,
В ночь Лермонтова — звездные миры.
Как жизнь одну, три времени приемлю.
Я знаю, где-то в сумерках святых
Горит мое разбитое оконце,
Где просияет мой последний стих,
И вместо точки я поставлю солнце.

ГИТАРА 


Аполлон гитару
взял у Смердякова:
- Что Константинополь?
Наш или не наш?
- Извини-подвинься.
Ничего такого
не слыхать в Одессе.
Выпил - и шабаш.

Аполлон заметил:
- В выпивке ли дело? -
Заломил гитару
и семь струн рванул,
словно с бубенцами
тройка полетела
на Константинополь
или на Стамбул.

Тройка с бубенцами,
Где твои печали?
Туз, семёрка, дама -
каждому своё.
Все двенадцать стульев
много лет трещали:
у Одессы-мамы
бёдра, ё-моё!

Вырвал из гитары
душу бог искусства,
поглядел и плюнул
в здешнее темно.
Смердяков балдеет
от большого чувства.
Чей Константинополь -
это всё равно.

ПРОЩАНИЕ С ВАДИМОМ КОЖИНОВЫМ 


1.

На берегу, покинутом волною,
Душа открыта сырости и зною.
Отягчена полуземным мельканьем,
Она живёт глухим воспоминаньем.
О дальний гул! Воспоминанья гул!
Ей кажется, что океан вздохнул,
Взрывает берег новою волною
И полнит душу мутной глубиною.

2.

На повороте долгого пути,
У края пораженья иль победы,
Меня ещё успели вознести
Орлиные круги твоей беседы.

Открылись широта и рубежи,
Уступы переливчатой натуры,
Парение насмешки и души
В тумане мировой полукультуры.

Ноздрёвский жест, неверная струна,
Бредущая из юности по следу.
Могучая оглядка Бахтина
Отметила молчанием беседу.

А сколько лиц! А сколько голосов!
Ты промотал полжизни, не скучая.
Как пауза, Владимир Соколов
Возникнул, ничего не обещая.

Не сосен шум твой тонкий слух привлёк —
Рубцовский стих угрюмо шевельнулся.
Но звук угас, как золотой намёк...
И Передреев горько усмехнулся.

Я слышал гул твоих былых страстей
Из твоего початого стакана.
И ты сказал: — Чем старе, тем сильней... —
И я услышал рокот с океана.

1975

ЯВЛЕНИЕ ПОД ОЛИМПОМ 


Крытый именем Боговой матери,
Есть один под Олимпом шалман.
Там встречаются правдоискатели,
Осквернители-гробокопатели,
Исторические толкователи.
Не поймёшь: кто дурак, а кто пьян.

И явилась на чёрную пятницу,
Как из бездны, бледна и страшна,
Баба — дура по самую задницу.
— Я Россия! — сказала она. —
Деревенская ли, городская ли,
Дня прожить не могла без вранья.
Все собаки на западе лаяли,
Если дул ветерок от меня.
Ваша правда, о правдоискатели!
Я пропала. Ищите меня!
Ваша воля, о гробокопатели!
Вы живьём закопали меня.
О бессмысленные толкователи,
Вы толкуете мимо меня…
А катитесь все к чёртовой матери!
Поминайте, как звали меня…

Крытый именем Боговой матери
Был шалман, а теперь его нет.
Покатилось всё к чёртовой матери…
А с Россией остался поэт.

СТАРАЯ ДРЕМОТА 


Я во сне перестал побеждать,
Отчего так легко зарыдать,
Но меня потянуло на думу.
Прогоните из храма свиней!
Накормите голодных детей!
Не люблю постороннего шуму.

Как похмельный Степан на княжну,
Я с прищуром смотрю на жену:
– Кто такая, чего ей здесь нужно?
Не пора ли идти на войну?
– Атаман, прозеваешь волну! –
С эшафота доносится дружно.

– Слышу, слышу. Седлайте коней,
Мы поскачем на царство теней,
Мы ударим в пустые засовы.
Выходите, кто весел и пьян.
Вам свободу даёт атаман,
Но назад перекуйте подковы!

Рассчитайтесь, кто сечен кнутом,
Кто отмечен заветным крестом
И по ком даже мать не рыдала.
И садитесь на верных коней,
И скачите до милых полей,
Но к хвостам нацепите зерцала!

1978

РОДСТВО 


Ребёнок соломинку взял,
Увлёкся простым подражаньем.
И радужный шар воссиял,
Наполненный чистым дыханьем.

Нечаянно ветер понес
Тот шар над простором открытым.
Он с севера мохом оброс,
А с юга расцвел гиацинтом.

Вздымая приливы свои,
Вода начала возмущаться.
И камень, поднявшись с земли,
Стал около шара вращаться.

И, чуя глухое родство,
Заброшенный пёс, из потёмок,
Протяжно завыл на него.
И с плачем проснулся ребёнок.

1970

ФАНТАЗИЯ


Давным-давно под суеверный ропот
У питекантропа родился робот.
Взглянул на свет и усмехнулся криво.
Воздвиг в уме, преданье говорит,
Воздушный замок атомного взрыва,
Где Агасфер в подсвечнике горит.
Глядел в кривое зеркало вселенной
И наблюдал за нашей жизнью бренной,
Где шла ко мне из бездны бытия
Единственная женщина моя.
Навстречу шла. Она была прекрасна,
Как образ, предначертанный судьбой.
Но робот стронул на волос пространство:
Она прошла - я встретился с другой.
Так забавлялся робот... Вдруг зерцало
Незримо, но упорно замерцало.
И он увидел девушку. Так ясно
Ее душа сияла сквозь покров!
Стал разнимать пространство, но напрасно:
Все время выпадала ей любовь.
В ее лице стоял нездешний пламень,
За воздух задевали рукава.
Ни птиц не слышно, ни людей. Едва
Слетит звезда, во мраке вздрогнет камень,
Безмолвие, шаги крадет трава.
Он встал, минуя выси и глубины,
Перед лицом, похожим на зарю.
- Так это ты, мой умный и любимый?
- Да, умный, но не твой и не люблю. -
Она стояла на земной равнине,
Как в зимний полдень летняя звезда.
И он сказал: - Теперь иль никогда! -
Вот древнее проклятие гордыни!
Он подошел со сжатыми губами,
Замкнул ее в холодное кольцо.
Но поцелуй и неземное пламя
Расплавили железное лицо.
Его гордыня обернулась бездной.
Ослепший, он не знал, куда ступить.
Но тень осталась на груди железной
От той, которой выпало любить.

Какая мысль, скажи, в душе витает?
В одном часу двоятся ночь и день.
Метался призрак: - Что меня сжимает?
- Объятия мои, - сказала тень.
Сдирая тень, он по земле бежал
И землю длинной смертью заражал.
И обгорел по контуру той тени,
И рухнул перед миром на колени.

В глухой тоске по юности прекрасной,
Я вижу мысль, конец ее ужасный:
Земля мерцает, кое-где дымится
Обломком крика скудное жилье;
Чтоб не сгореть, на тень садится птица,
Но лапы отсыхают у нее.
Край обратился в жгучую пустыню.
И пересек ее один из всех -
Кто обмотал пяту девичьей тенью.
Но было его имя -
Ахиллес.

1967

ЯБЛОКО 


Околдовали яблоню в тиши
Дремотные видения души.
Но вдруг из сада столб огня взвился,
То яблоко упало – в небеса.
Поодиночке яблоки взлетали –
Огня и аромата вертикали.

Все улетали, но одно осталось,
Со мною расставаться не решалось.
В нём маленькая фурия сидела
И, не мигая, на меня глядела.

Душою я невольно потянулся
За яблоком. Чего она глядит?
Но впал я в сон и больше не проснулся…
А яблоко возьмите – улетит.

1974

Дымок

Мир гол и пуст, и я не тот, что прежде.
Вот жизнь прошла, а где её следы?
Цвели когда-то и мои надежды,
Но я срывал несладкие плоды.

Когда удача жизнь мою ласкала,
То против шерсти гладила грозу,
Не только Божью искру высекала,
Случалось, вышибала и слезу.

Под шум Москвы и праздных околесиц
Я смутно слышу, что речёт мне рок.
Не нашей ли деревни светит месяц?
Не наших ли полей плывет дымок?

В толпе утрат меж прошлым и грядущим
Иду один, мне даже невдомёк,
Что здесь никто не думает о сущем,
Никто не знает, как я одинок.

Иду, бреду, куда уносит ветер,
Куда глаза глядят и не глядят.
Я краем глаза всё-таки заметил
Иную жизнь на позабытый лад.

Она не знает наших околесиц,
Моя печаль ей будет невдомёк.
Но ей и мне сияет этот месяц
И в руки нам плывёт один дымок.

2000

Легенда о Фениксе


По горам-небесам налетался,
Намигался стооким крылом.
Скорпионов и змей наглотался
И запел на столбу межевом.

И молва по земле полетела,
И такие турусы пошли,
Что дерутся внутри его тела
Скорпионы и змеи земли.

И, от боли не ведая страха,
Он кидается в жар и горит.
Воскресает из пепла и праха;
Остывая, на север летит.

Тянет хвост над полярной водою,
Остывая в тумане седом.
Камнем падает или звездою,
Застревая навек подо льдом.

И, отдавшись морскому простору,
Он влачит свою згу под водой,
Ледяную бродячую гору
Изнутри освещая собой.

Раздражённые гады морские
Возникают из тёмных пустот.
А утопшие души людские,
Выплывая, царапают лёд...

Наши старые раны заноют
На погоду последнего дня.
И моря-океаны покроют
Скорпионы и змеи огня.

Ярый Феникс, не ведая страха,
Загорится с землей и водой.
И восстанет из нашего праха,
И навеет нам сон молодой.

1979

  Ученье – свет, а неученье – тьма –  


Ученье – свет, а неученье – тьма –
Вот истина, полезная весьма.
Кто понимает это с малых лет,
Тот поступает в университет.
Но мимо едет Афанасий Фет,
И он плюёт на университет
И с лёгким сердцем следует во тьму,
Откуда нет возврата никому.
А ты учись и помни: ты не Фет,
Чтобы плевать на университет...

 За дорожной случайной беседой  


За дорожной случайной беседой
Иногда мы любили блеснуть 
То любовной, то ратной победой,
От которой сжимается грудь.

Поддержал я высокую марку,
Старой встречи тебе не простил.
И по шумному кругу, как чарку,
Твое гордое имя пустил.

Ты возникла, подобно виденью,
Победителю верность храня.
– Десять лет я стояла за дверью,
Наконец ты окликнул меня.

Я глядел на тебя не мигая.
– Ты продрогла... – и выпить велел.
– Я дрожу оттого, что нагая,
Но такую ты видеть хотел.

– Бог с тобой! – и махнул я рукою
На неполную радость свою. –
Ты просила любви и покоя,
Но тебе я свободу даю.

Ничего не сказала на это
И мгновенно забыла меня.
И ушла по ту сторону света,
Защищаясь рукой от огня.

С той поры за случайной беседой,
Вспоминая свой пройденный путь,
Ни любовной, ни ратной победой
Я уже не пытаюсь блеснуть.

 Гимнастёрка 


Солдат оставил тишине
Жену и малого ребёнка,
И отличился на войне...
Как известила похоронка.

Зачем напрасные слова
И утешение пустое?
Она вдова, она вдова...
Отдайте женщине земное!

И командиры на войне
Такие письма получали:
«Хоть что-нибудь верните мне...» –
И гимнастёрку ей прислали.

Она вдыхала дым живой,
К угрюмым складкам прижималась,
Она опять была женой.
Как часто это повторялось!

Годами снился этот дым,
Она дышала этим дымом –
И ядовитым и родным,
Уже почти неуловимым.

... Хозяйка юная вошла.
Пока старуха вспоминала,
Углы от пыли обмела
И – гимнастёрку постирала.

1974

 Подо льдами Северного полюса 


Подо льдами Северного полюса
Атомная лодочка плыла.
На свою могилу напоролася,
На свою погибель течь дала.

Подо льдами Северного полюса
Солнышко не светит никогда.
И доходит мне уже до пояса
Тёмная печальная вода.

Не хватает маленького гвоздика –
Имя нацарапать на духу.
Не хватает Родины и воздуха.
Всё осталось где-то наверху.

Подо льдами Северного полюса
Бьётся в борт любимая жена.
Отозваться не хватает голоса.
Отвечает только тишина.

 Неизвестный солдат 


О, Родина! Как это странно,
Что в Александровском саду
Его могила безымянна
И – у народа на виду.

Из Александровского сада
Он выползает на твой свет.
Как хвост победного парада,
Влачит он свой кровавый след.

Во глубине тысячелетней
Владимир-Солнышко встаёт,
И знаменосец твой последний
По Красной площади ползёт.

Его глаза полны туману
А под локтями синий дым.
Заткнул свою сквозную рану
Он бывшим знаменем твоим.

Его слова подобны бреду
И осыпают прах земной:
«За мной враги идут по следу,
Они убьют тебя со мной.

О, Родина! С какой тоскою
Кричит поруганная честь!
Добей меня своей рукою.
Я криком выдаю: ты здесь.

Немилосердное решенье
Прими за совесть и за страх.
У Божьей Матери прощенье
Я отмолю на небесах...»

Судьба на подвиг не готова.
Слова уходят в пустоту.
И возвращается он снова
Под безымянную плиту.

ГРИБЫ 


Когда встаёт природа на дыбы,
Чтó цифры и железо человека!
Ломают грозно сонные грибы
Асфальт непроницаемого века.

А ты спешишь, навеки невозможный
Для мирной осмотрительной судьбы.
Остановись – и сквозь твои подошвы
Начнут буграми рвать тебя грибы.

Но ты не остановишься уже!
Лишь иногда в какую-то минуту
Ты поразишься – тяжести в душе,
Как та сопротивляется чему-то.

1968

СНЕГ 


Зимний час. Приглушённые гулы.
Снег идёт сквозь людей и сквозь снег.
Облепляет ночные фигуры,
Замедляет наш яростный бег.

Друг у друга не просим участья
В этой жизни опасной, земной.
Для старинного смертного счастья
Милый друг возвратится домой.

Долго пальцы его ледяные
Будут ключ запропавший искать.
Дверь откроют навстречу родные,
Молча снег он начнёт отряхать.

Будет долго топтаться пред светом.
Будут ждать терпеливо его.
Обнажится под тающим снегом
Пустота – никого! Ничего!

1968

ОТЦУ 


Что на могиле мне твоей сказать?
Что не имел ты права умирать?

Оставил нас одних на целом свете.
Взгляни на мать – она сплошной рубец.
Такая рана видит даже ветер!
На эту боль нет старости, отец.

На вдовьем ложе памятью скорбя,
Она детей просила у тебя.

Подобно вспышкам на далёких тучах,
Дарила миру призраков летучих –
Сестёр и братьев, выросших в мозгу…
Кому об этом рассказать смогу?

Мне у могилы не просить участья.
Чего мне ждать?..
Летит за годом год.
- Отец! – кричу. – Ты не принёс нам счастья!.. -
Мать в ужасе мне закрывает рот.

1968

ПОЭТ 


Спор держу ли в родимом краю,
С верной женщиной жизнь вспоминаю
Или думаю думу свою –
Слышу свист, а откуда – не знаю.

Соловей ли разбойник свистит,
Щель меж звёзд иль продрогший бродяга?
На столе у меня шелестит,
Поднимается дыбом бумага.

Одинокий в столетье родном,
Я зову в собеседники время.
Свист свистит всё сильней за окном –
Вот уж буря ломает деревья.

И с тех пор я не помню себя:
Это он, это дух с небосклона!
Ночью вытащил я изо лба
Золотую стрелу Аполлона.

1968

 Когда я не плачу, когда не рыдаю,  


Когда я не плачу, когда не рыдаю,
Мне кажется – я наяву умираю.

Долины не вижу, былины не слышу,
Уже я не голосом родину кличу.

И червь, что давно в моём сердце скрывался,
Залётному ворону братом назвался.

Он выгрыз мне в сердце дыру с голосами,
А ворон мне вырвал глаза со слезами.

Но червь провалился сквозь камень безвестный,
Но ворон разбился о купол небесный.

А больше ко мне не укажет следа
Никто… никогда…

1970

ДУБ 


То ли ворон накликал беду,
То ли ветром её насквозило,
На могильном холме во дубу
Поселилась нечистая сила.

Неразъёмные кольца ствола
Разорвали пустые разводы.
И нечистый огонь из дупла
Обжигает и долы, и воды.

Но стоял этот дуб испокон,
Не внимая случайному шуму.
Неужель не додумает он
Свою лучшую старую думу?

Изнутри он обглодан и пуст,
Но корнями долину сжимает.
И трепещет от ужаса куст,
И соседство своё проклинает.

1975

РАСПУТЬЕ 


Поманила молодость и скрылась.
Ночь прозрачна, дума тяжела.
И звезда на запад покатилась,
Даль через дорогу перешла.

Не шумите, редкие деревья,
Ни на этом свете, ни на том.
Не горите, млечные кочевья
И мосты — между добром и злом.

Через дом прошла разрыв-дорога,
Купол неба треснул до земли.
На распутье я не вижу Бога.
Славу или пыль метет вдали?

Что хочу от сущего пространства?
Что стою среди его теснин?
Всё равно на свете не остаться.
Я пришел и ухожу — один.

Прошумели редкие деревья
И на этом свете, и на том.
Догорели млечные кочевья
И мосты — между добром и злом.

1977

ЧЕТЫРЕСТА 


Четыре года моросил,
Слезил окно свинец.
И сын у матери спросил:
— Скажи, где мой отец?

— Пойди на запад и восток,
Увидишь, дуб стоит.
Спроси осиновый листок,
Что на дубу дрожит.

Но тот осиновый листок
Сильней затрепетал.
— Твой путь далёк, твой путь далёк, —
Чуть слышно прошептал.

— Иди куда глаза глядят,
Куда несёт порыв.
— Мои глаза давно летят
На Керченский пролив.

И подхватил его порыв
До керченских огней.
Упала тень через пролив,
И он пошёл по ней.

Но прежде чем на синеву
Опасную шагнуть,
Спросил народную молву:
— Скажи, далёк ли путь?

— Ты слишком юн, а я стара,
Господь тебя спаси.
В Крыму стоит Сапун-гора,
Ты у неё спроси.

Весна ночной миндаль зажгла,
Суля душе звезду,
Девице — страсть и зеркала,
А юноше — судьбу.

Полна долина под горой
Слезами и костьми.
Полна долина под горой
Цветами и детьми.

Сбирают в чашечках свинец
Рои гремучих пчёл.
И крикнул сын: — Где мой отец?!
Я зреть его пришёл!

Гора промолвила в ответ,
От старости кряхтя:
— На полчаса и тридцать лет
Ты опоздал, дитя.

Махни направо рукавом,
Коли таишь печаль.
Махни налево рукавом,
Коли себя не жаль.

По праву сторону махнул
Он белым рукавом.
Из вышины огонь дохнул
И грянул белый гром.

По леву сторону махнул
Он чёрным рукавом.
Из глубины огонь дохнул
И грянул чёрный гром.

И опоясалась гора,
Ногтями — семь цепей.
Дохнуло хриплое «ура»,
Как огнь из-под ногтей.

За первой цепью смерть идёт,
И за второю — смерть,
За третьей цепью смерть идёт,
И за четвертой — смерть.

За пятой цепью смерть идёт,
И за шестою — смерть,
А за седьмой — отец идёт,
Сожжён огнём на треть.

Гора бугрится через лик,
Глаза слезит свинец.
Из-под ногтей дымится крик
— Я здесь, я здесь, отец!

Гора промолвила в ответ,
От старости свистя:
— За полчаса и тридцать лет
Ты был не здесь, дитя.

Через военное кольцо
Повозка слёз прошла,
Но потеряла колесо
У крымского села.

Во мгле четыреста солдат
Лежат — лицо в лицо.
И где-то тридцать лет подряд
Блуждает колесо.

В одной зажатые горсти
Лежат — ничто и всё.
Объяла вечность их пути,
Как спицы колесо.

Не дуб ли на поле сронил
Листок свой золотой,
Сын буйну голову склонил
Над памятной плитой.

На эту общую плиту
Сошёл беззвёздный день,
На эту общую плиту
Сыновья пала тень.

И сын простёр косую длань,
Подобную лучу.
И сын сказал отцу: — Восстань!
Я зреть тебя хочу...

Остановились на лету
Хребты и облака.
И с шумом сдвинула плиту
Отцовская рука.

Но сын не слышал ничего,
Стоял как в сумрак день.
Отец нащупал тень его —
Отяжелела тень.

В земле раздался гул и стук
Судеб, которых нет.
За тень схватились сотни рук
И выползли на свет.

А тот, кто был без рук и ног,
Зубами впился в тень.
Повеял вечный холодок
На синий божий день.

Шатало сына взад-вперёд,
Он тень свою волок.
— Далёк ли путь? — пытал народ.
Он отвечал: — Далёк.

Он вёл четыреста солдат
До милого крыльца.
Он вёл четыреста солдат
И среди них отца.

— Ты с чем пришёл? — спросила мать.
А он ей говорит:
— Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит.

И встала верная жена
У тени на краю.
— Кто там? — промолвила она. —
Темно. Не узнаю...

— Кто там? — твердит доныне мать,
А сын ей говорит:
— Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит…

— Россия-мать, Россия-мать, —
Доныне сын твердит, —
Иди хозяина встречать,
Он под окном стоит.

1974

 Повернувшись на Запад спиной,

В.К.

Повернувшись на Запад спиной,
К заходящему солнцу славянства,
Ты стоял на стене крепостной,
И гигантская тень пред тобой
Убегала в иные пространства.

Обнимая незримую высь,
Через камни и щели Востока
Пролегла твоя русская мысль.
Не жалей, что она одинока!

Свои слёзы оставь на потом,
Ты сегодня поверил глубоко,
Что завяжутся русским узлом
Эти кручи и бездны Востока.

Может быть, этот час недалек!
Ты стоишь перед самым ответом.
И уже возвращает Восток
Тень твою вместе с утренним светом.

1979

 Мне снился сон, когда в меня стреляли...


Мне снился сон, когда в меня стреляли...
Я выстрелы услышал там и тут —
Во сне и наяву они совпали.
Куда бежать? И там и тут убьют!

Потом во сне тень женщины явилась,
От встречных пуль собою заслоня.
И так сказала: — Я тебе приснилась
В последний раз. Не забывай меня.

Смертельный страх моих волос коснулся,
Свистели пули, ветер гнул траву.
Когда она упала, я проснулся
И услыхал: стреляют наяву.

Крутись, крутись, планида голубая!
Светились пули густо в пустоте,
Летели, моё тело огибая,
И гасли, исчезая в темноте.

О близкой смерти я гадал по звуку.
Как страшно в этом мраке погибать!
— Взойди, светило! — протянул я руку,
И пули стали руку огибать.

Взошло светило. На меня открыто
Летели пули. Ветер гнул траву.
Тень женщины во сне была убита,
Свет женщины остался наяву.

Любовь ушла. Не надо возвращенья.
— Тебя убьют! — кричу ей, как судьбе. —
Мне твоего не пережить прощенья.
Живи вдали! Я помню о тебе. 

1983

ОПОРА


На дно своих скорбей глядят глаза
У тех людей с воздетыми руками,
Бичуемых ветрами и снегами,
Им даже слёзы вытереть нельзя.

Земные руки их напряжены,
Как будто небо держат над собою.
Они такими вышли после боя.
Никто не виноват. Окружены.

Но мёртвая земля прозрела вдруг,
И мёртвый воздух разорвали звуки:
«Они сдаются? Поднимают руки?
Пусть никогда не опускают рук!»

И тяжесть свыше снизошла на них,
Они кремнели, рук не опуская...
Из всех опор невидимого рая
Есть и такая — не слабей других.

1984

  Я скатаю родину в яйцо.


Я скатаю родину в яйцо.
И оставлю чуждые пределы,
И пройду за вечное кольцо,
Где никто в лицо не мечет стрелы.

Раскатаю родину мою,
Разбужу её приветным словом
И легко и звонко запою,
Ибо всё на свете станет новым.

1985

 ИСПЫТАНИЕ ЗЕРКАЛОМ


Я хотел рассказать о себе,
Но в ту ночь на Ивана Купала
Треснул с грохотом мир — и в избе
Я увидел зиянье провала.
Возле бездны поставил я стул,
Чтоб туда не шагнуть ненароком.
И, конечно, туда бы шагнул,
Окажись я в раздумье глубоком.
По избе, разглагольствуя вслух,
Я ходил и не скоро заметил,
Как из бездны возник некий дух.
— Что за чёрт!
— Это я! — он ответил.
Сел на стул.
Я не стал возражать.
Гость как гость, и ума не лишённый.
— Ты явился меня искушать? —
Он сказал: — Ты давно искушённый.
Ты в себе, как в болоте, погряз,
Из привычек не вышел ни разу.
Дальше носа не видел твой глаз,
Дальше глаза не видел твой разум.
Оттого ты всю жизнь изнывал,
От томления духа ты плакал,
Что себя самого познавал,
Как задумал дельфийский оракул
Одиночество духа парит,
Разрывая пределы земные,
Одиночество духа творит,
Прозревая уделы иные.
Но принёс тебе зеркало я,
Чтоб не мог ты один оставаться,
Как влюблённый Нарцисс от ручья,
От себя самого оторваться.
Ты поверил, что правда сама,
А не кривда глядит из зерцала.
Ты, конечно, сошел бы с ума,
Если б в нём отраженье пропало.
Ты попался в ловушку мою,
На дешёвую склянку купился.
Глянь вокруг! Ты, как Данте в раю,
В лабиринте зеркал очутился.
Зеркалами я скрыл глубину,
Плоскость мира тебя отражает.
Вместо солнца ты видишь луну,
Только плоскость тебя окружает.
На пустое кричишь ты: «Моё!»,
В роковое уставясь зерцало.
— Я плевал на зерцало твоё!
— Но оно твой плевок возвращало.
— Я твои зеркала разобью,
И смеяться осколки заставлю,
Лабиринты твои распрямлю,
И тебя куда надо отправлю.
— Разбивай — и начнёшь, как двойник,
Размножённый в осколках, смеяться.
Распрямляй — и уткнёшься в тупик,
Отправляй — сам начнёшь отправляться.
Мой хозяин в неравной борьбе
Угадал свой конец неминучий.
Он заложника видит в тебе,
Он на всякий надеется случай.
Мне нужна твоя помощь. Поверь,
Был когда-то и я человеком,
И понёс очень много потерь, —
Он мигнул мне оборванным веком.
Грянул гром — и рассеялся дым.
Сквозняком по избе потянуло.
Гость исчез, стул остался пустым,
И края свои бездна сомкнула.
Что за гость? В голове ни царя,
И мигает оборванным веком.
Он на что намекал, говоря,
Что когда-то был сам человеком?
Видно, плохи дела Сатаны.
Есть на свете чему удивляться,
Если с той, так сказать, стороны
Перебежчики стали являться.

1985

НАВАЖДЕНИЕ


Призраки с четвёртым измереньем
В мир проникли плотным наважденьем.
Среди них ты ходишь и живешь,
Как в гипнозе, слыша их галдёж.

Лица их — сплошные негативы,
Мины их презрительно-брезгливы,
А в глазах, как мысль, мелькает цель,
Людям неизвестная досель.

Одного, другого ненароком
Тронешь, и тебя ударит током.
Мрак включён. Остерегайся впредь;
Ты задел невидимую сеть.

Тут система, ну а мы стихия,
А за нами матушка-Россия,
А за нами Божия гроза...
Всё-таки гляди во все глаза. 

1988

ПОСЛЕДНЕЕ ИСКУШЕНИЕ


Сидя в лодке, учил он народ,
Но сошло на него искушенье.
И в блистающем зеркале вод
Он увидел своё отраженье.

На него, как на призрак, взирал,
Как на беса, который умело
Все движенья его повторял,
Но другой половиною тела.

Половина, что правой была,
Оказалась у призрака левой.
Половина, что левой была,
Оказалась у призрака правой.

В полный голос зашлась тишина,
И случилось на море трясенье.
— Отойди от меня, Сатана! —
Он сказал на своё отраженье.

В полный голос зашлась тишина,
И разбились зеркальные воды.
Отошёл от него Сатана,
Но шипел, словно пена свободы:

— Сидя в лодке, учил ты любви,
Но народ, как твоё отраженье,
Повторял все движенья твои,
Им давая иное значенье.

Ты не зря на свой призрак похож,
На Антихриста царства земного.
Ты ещё от него отойдёшь
И не скажешь при этом ни слова.

Час настал!.. Перед тем как принять
Все большие и малые муки,
Встретил сын свою светлую мать
И услышал счастливые звуки.

Как свеча, его нежность зажглась,
Но сошло на него искушенье.
В тёмных-тёмных зрачках её глаз
Он увидел своё отраженье.

Обнял мать на последнем пути
И увидел Антихриста снова.
От неё поспешил отойти,
Не сказав ни единого слова.

Тяжко было ему принимать
Все большие и малые муки,
На восход и закат простирать
Навсегда пригвождённые руки. 

1991

ЖИВОЙ ГОЛОС 


Говори! Я ни в чём не согласен,
Я чужак в твоей женской судьбе.
Только голос твой чист и прекрасен,
Он мне нравится сам по себе.

Нахваталась ты слов, нахваталась,
Все твои измышления — ложь.
Только в голосе жизнь и осталась,
Вызывая ответную дрожь.

Говори! Я с тобой, словно в чаще,
И твой голос могу осязать:
Шелестящий, звенящий, журчащий...
Но такое нельзя рассказать.

Он звенит, он летит, он играет,
Как малиновка в райском саду.
Даже платье твоё подпевает,
Мелодично шумит на ходу.

Даже волосы! Каждый твой волос
От дыханья звенит моего.
Я хотел бы услышать твой голос
Перед гибелью света сего. 

1991

ФЕДОРА 


На площадях, на минном русском поле,
В простом платочке, с голосом навзрыд,
На лобном месте, на родной мозоли
Федора-дура встала и стоит.

У бездны, у разбитого корыта,
На перекате, где вода не спит,
На черепках, на полюсах магнита
Федора-дура встала и стоит.

На поплавке, на льдине, на панели,
На кладбище, где сон-трава грустит,
На клавише, на соловьиной трели
Федора-дура встала и стоит.

В пустой воронке вихря, в райской куще,
Среди трёх сосен, где талант зарыт,
На лунных бликах, на воде бегущей
Федора-дура встала и стоит.

На лезвии ножа, на гололеде,
На точке i, откуда чёрт свистит,
На равенстве, на брани, на свободе
Федора-дура встала и стоит.

На граблях, на ковре-пансамолете,
На колокольне, где набат гремит,
На истине, на кочке, на болоте
Федора-дура встала и стоит.

На опечатке, на открытой ране,
На камне веры, где орёл сидит,
На рельсах, на трибуне, на вулкане
Федора-дура встала и стоит.

Меж двух огней Верховного Совета,
На крыше мира, где туман сквозит,
В лучах прожекторов, нигде и где-то
Федора-дура встала и стоит.

1993

ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК


Он возвращался с собственных поминок
В туман и снег, без шапки и пальто,
И бормотал: — Повсюду глум и рынок.
Я проиграл со смертью поединок.
Да, я ничто, но русское ничто.

Глухие услыхали человека,
Слепые увидали человека,
Бредущего без шапки и пальто;
Немые закричали: — Эй, калека!
А что такое русское ничто?

— Всё продано, — он бормотал с презреньем, —
Не только моя шапка и пальто.
Я ухожу. С моим исчезновеньем
Мир рухнет в ад и станет привиденьем —
Вот что такое русское ничто.

Глухие человека не слыхали,
Слепые человека не видали,
Немые человека замолчали,
Зато все остальные закричали:
— Так что ж ты медлишь, русское ничто?!

1994

 КОСЫНКА 


Весна ревнует русскую глубинку.
Люби и помни, родина моя,
Как повязала синюю косынку
И засмеялась девочка твоя.

Всё лето грезит знойная глубинка
Живой водой и мёртвою водой.
И выгорает синяя косынка
На голове у девки молодой.

Туманит осень серую глубинку,
И с головы у женщины седой
Срывает ветер смертную косынку,
Косым углом проносит над водой.

Забило снегом бедную глубинку,
И унесло за тридевять морей
Косым углом летящую косынку —
Седой косяк последних журавлей.

Опять весна — и в русскую глубинку
Весёлый ветер гонит журавлей.
И надевает синюю косынку
Та девочка, которой нет живей.

1997

 КЛАССИЧЕСКАЯ ЛИРА 


Жизнь улеглась... Чего мне ждать?
Конца надежде или миру?
В другие руки передать
Пора классическую лиру.

Увы! Куда ни погляжу —
Очарованье и тревога.
Я никого не нахожу;
А кто и есть, то не от Бога.

И все достойны забытья.
Какое призрачное племя!
Им по плечу мешок нытья,
Но не под силу даже время.

Когда уйдёт последний друг
И в сердце перемрут подруги,
Я очерчу незримый круг
И лиру заключу в том круге.

Пусть к ней протянут сотни рук
Иного времени кумиры,
Они не переступят круг
И не дотронутся до лиры.

Пусть минет век, другой пройдёт,
Пусть всё обрыднет в этом мире, —
Круг переступит только тот,
Кому дано играть на лире.

Я буду терпеливо ждать,
Но если не дождусь поэта,
И лира станет умирать, —
Я прикажу ей с того света:

— Окружена глухой толпой
Среди загаженного мира,
Играй, играй сама собой,
Рыдай, классическая лира!

Небесной дрожью прежних дней
Она мой прах в земле разбудит,
Я зарыдаю вместе с ней...
Пусть лучше этого не будет!

1997

ОТПУЩЕНИЕ 


Мы все бессмертны до поры.
Но вот звонок: пора настала.
И я по голосу сестры
Узнал, что матери не стало.

В безвестье смертного конца
Её планида изломилась.
Ушла кровинушка с лица,
Оно мгновенно изменилось.

Я знал прекрасных матерей,
Но мать моя была прекрасней.
Я знал несчастных матерей,
Но мать моя была несчастней.

Еще в семнадцатом году,
В её младенческие лета,
Ей нагадали на звезду,
Ей предрекли родить поэта.

Ни доли нет, ни смерти нет,
Остался тёмный промежуток.
Горел закат двух тысяч лет
И выжигал её рассудок.

Она жила среди теней
И никого не узнавала.
"Пустите к матушке моей!" -
Так ненароком и сказала.

Бездомный прах сестра везла.
Была дороженька уныла
В тот город, где уже звала
Странноприимная могила.

О, город детства моего!
О, трепет юности печальной!
Прошла, как искра, сквозь него
Слеза любви первоначальной.

Давно мой дух не залетал
Туда, в забытые пенаты...
На курьих ножках гроб стоял
Под зимним небом, возле хаты.

Да слух ловил средь бела дня
Сребристый звон святой церквушки.
Вздыхала дальняя родня,
Крестились старые старушки.

Я подошёл, печаль тая.
Взглянул и вздрогнул, как от грома.
В гробу лежала мать моя,
Лицо мне было незнакомо.

О том не надо вспоминать,
Но что-то в сердце изломилось:
- Не узнаю родную мать.
Её лицо так изменилось!

- И мы её не узнаём, -
Сказали старые старушки:
- И мы, и мы не узнаём,
Её заветные подружки.

Повесив голову на грудь,
Я ощутил свой крест нательный.
Пора держать последний путь
На крест могильный, сопредельный.

На помощь волю я призвал,
Над прахом матери склонился.
- Прости! - и в лоб поцеловал...
И гроб в могилу опустился.

И вопросил я на краю,
В могильный зев бросая шапку:
- Она узнает мать свою?
Она узнает нашу бабку?

Сестра не слышала меня
Сквозь поминальный звон церквушки.
Молчала дальняя родня
И все заветные старушки.

Зияла огненная высь,
Вбирая холод подземельный.
Сошлись и снова разошлись
Могильный крест и крест нательный…

Сестра! Мы стали уставать,
Давно нам снятся сны другие.
И страшно нам не узнавать
Воспоминанья дорогие.

Зачем мы тащимся-бредем
В тысячелетие другое?
Мы там родного не найдем.
Там всё не то, там все чужое...

1997

 ГДЕ-ТО В ТОКИО ИЛИ В ГОНКОНГЕ


Я в тумане сижу среди белого дня,
Даже ясные очи заволгли...
Ободрали однажды, как липку, меня
Где-то в Токио или в Гонконге.

Ни червонцев, ни паспорта, в гроб вашу стать!
Хоть рыдай старорусским рыданьем!
Я в полицию. "Будем, - сказали, - искать.
Пропади!" Я пропал с ожиданьем.

Вижу бар а ля рюс. За стеклом мой земляк:
Ванька-встанька, и девки-матрешки.
Сел за столик и сжал свое горе в кулак,
Может, тут повезет понарошке.

Подлетает болванчик, накрашен и сыт,
На руке расписная салфетка.
- А ля рюс? - сепелявит и мимо косит.
- Рус! - бью в грудь кулаком. - Контрразведка!

Он исчез. Выплывает хозяйка на свет,
Как горшочек, и глазыньки узки.
- Здравствуй, русский Иван! Деньги есть или нет?..
Маракует немножко по-русски.

- Как не так, - говорю, - ободрали меня,
Улетел мой воздушный кораблик...
Я пою ей про жизнь среди белого дня,
И она подпевает, как зяблик.

Наливает чуток. Я молчу: не таков!
Кап еще, каждый кап с тормозами.
- Не кичись, - говорю, - иль не видишь краев?
Наливай до краев, как в Рязани.

Налила дополна. Осушил я стакан.
Оживились все зрящие в зале.
Подбегают, гласят: - Рус Иван! Рус Иван! -
И ещё два сполна заказали.

Слух в народе пошел, как Иван водку пьет
И при этом не знает предела.
Оценила хозяйка меня и народ,
И смекнула, что прибыльно дело.

Заявила мне так: - Оставайся, Иван,
Хоть и нет у тебя ни червонца.
Каждый день будет ждать тебя полный стакан
На помин восходящего солнца.

Каждый день выпивал я за красным столом
На помин восходящего солнца.
А раскосая сила валила валом,
А хозяйка считала червонцы.

Очень долго сидел я за красным столом,
И вся Азия в рот мне глядела.
А когда отыскался мой паспорт с гербом,
Понял я, что дошел до предела.

Я в посольство пошел среди белого дня
И ударил в глухие ворота.
- Ой, родные мои! Ой, сажайте меня
На кораблик воздушного флота!

Пусть уносит скорей на сторонку мою,
Где свирепствует морок и голод,
Где я слышал, как ангелы пели в раю,
Когда был я и весел, и молод...

Опустился в родном неизвестном краю
Легче пуха воздушный кораблик.
Я сижу и последние песни пою,
И душа подпевает, как зяблик.

На лицо оседает похмельный туман,
Даже ясные очи заволгли…
Ободрали однажды, как липку меня,
Где-то в Токио или в Гонконге.

Эх, Рассеюшка, ухнем!
Эх, родимая, я сам не свой, я сам не свой...
Ухнем!.. 

1998

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ


Я иду на ту сторону
Вдоль заветных крестов.
Иногда даже ворону
Я поверить готов.

Даже старому ворону —
Он кричит неспроста:
— Не гляди по ту сторону
Мирового креста.

Ты идёшь через пропасти,
Обезумев почти.
Сохрани тебя Господи,
Боль веков отпусти!..

А на той на сторонушке
Что-то брезжит вдали...
Хоть на каменной горушке,
Крестный путь, не пыли!

Дальней каменной горушке
Снится сон во Христе,
Что с обратной сторонушки
Я распят на кресте.

1998

ЛАДА


В обаянии женского имени
Что-то есть от звезды за рекой —
Золотое, красивое, синее,
Что душе навевает покой.

Но упала звезда во полуночи,
И до моря река не дошла.
И забилась душа в переулочек
И дороги к тебе не нашла.

Закатилась звезда в твоём имени,
И река пересохла совсем.
Но в душе золотое и синее
Всё живет неизвестно зачем.

Было всё-таки что-то красивое,
Но прошло и исчезло, как дым,
И его золотое и синее
Никогда не бывало твоим. 

2000

 АНЮТА


Придите на цветы взглянуть,
Всего одна минута!
Приколет розу вам на грудь
Цветочница Анюта.
(Забытая песенка)

Эта жизнь – всего одна минута,
Да и та проходит без следа.
Где она, весёлая Анюта?
Я её не видел никогда.

Жизнь моя давно идёт к развязке,
Подавая знак средь бела дня.
Это не Анютины ли глазки
В чистом поле смотрят на меня?

Это не она ли Бога просит
Отпустить её на малый срок?
Слышу ясно – как рукой подносит
С того света чистый голосок.

Я лежу, усыпанный цветами,
Запах розы издали ловлю:
Он сулит мне скорое свиданье
С той, кого, не ведая, люблю.

Придите на цветы взглянуть,
Всего одна минута!
Положит розу вам на грудь
Та самая Анюта.

2001

ТАМБОВСКИЙ ВОЛК


России нет. Тот спился, тот убит,
Тот молится и дьяволу, и Богу.
Юродивый на паперти вопит:
— Тамбовский волк выходит на дорогу!

Нет! Я не спился, дух мой не убит,
И молится он истинному Богу.
А между тем свеча в руке вопит:
— Тамбовский волк выходит на дорогу!

Молитесь все, особенно враги,
Молитесь все, но истинному Богу!
Померкло солнце, не видать ни зги...
Тамбовский волк выходит на дорогу.

2003

 ПРОЗРЕНИЕ ВО ТЬМЕ


Царевна спящая проснулась
От поцелуя дурака.
И мира страшного коснулась
Её невинная рука.

Душа для подвига созрела,
И жизнь опять в своем уме.
Ага, слепая! Ты прозрела,
Но ты прозрела, как во тьме.

А в этой тьме и солнце низко,
И до небес рукой подать,
И не дурак —
Антихрист близко,
Хотя его и не видать.

2003

"Красный сад"


В тридевятом царстве-государстве
Красный сад растет на радость людям.
Он гуляет буйною весною,
Красным летом песни распевает,
Вспоминает под осенним ветром,
А под зимним снегом засыпает.
Круглый год меняется - и тот же.
Наяву стоит, как сновиденье,
И творит певучие молитвы
Тихий хор его благоуханий.

Зазвенит подснежный колокольчик,
Выглянет на солнце и смеется.
Белый ландыш вздрогнет под кустами
Тонкими бубенчиками звона.
Мягкие раскаты аромата
Разойдутся и в кустах заглохнут.
Ландыш так изящен и приятен,
Только жаль, что никого не любит,
Губит всех, кто с ним стоит в стакане,
Кроме милосердной незабудки.
Незабудка нежно-голубая,
А в сердечке блещет золотинка
¬Это отблеск веры и надежды,
Эти чувства так благоуханны,
Что смиряют даже гордый ландыш.

Чу! Тончайший звон стоит в тумане.
То фиалка пахнет, как святая.
То звенит ее благоуханье.
В воздухе лиловый куст сирени
Поднимает купол аромата.
Гроздья-пятизвездки сохранили
Многолюдный нечет старой сказки
¬Все и ничего земного счастья,
А меж ними певчая сирена,
А меж ними сизая пучина.
Гроздь сирени обещает счастье,
А сирена - темную пучину,
А пучина - полное забвенье.
Куст жасмина мреет белой страстью,
Пряный запах веет на прохожих
И играет женскою судьбою.
Ноздри юной женщины трепещут,
Пали ниц тенистые ресницы,
Свежие уста полураскрыты,
Глубоко и страстно дышат груди,
Женщина в любви, как смерть, прекрасна!
А привада - белый куст жасмина
Или гроздь сирени в изголовье.

Что за воздух! Знойный и прохладный,
Сладко-горький, вяжущий и терпкий,
Как соски грудей влюбленной девы
Или поцелуй ночной русалки.
Радужно играют переливы
На деревьях, на кустах и травах.
Даже самый незаметный цветик
Не меняет запаха и нрава
И поет одну и ту же песню.
Воздух полон птиц и насекомых
В нем кишит несметное порханье,
В нем дрожит всесветное гуденье,
А на всем лежит печать покоя.
Воздух полон ангелов незримых,
Явных через запах и дыханье.
Это чуют мудрецы и дети,
Остальным до этого нет дела.

В разнотравье тонко пахнет мятой
Чебрецом и дымчатой полынью.
Если их сорвать, то сильно пахнет
Пахнет воздух, а не только руки.
Но цветы другие рвать не надо.
Ими можно только любоваться
Трогать осторожными руками'
И дышать их чистым ароматом.
Но нельзя их рвать - засохнут сразу...
Только и засохшие нам милы
В памяти они благоухают.

Есть в саду незваные пришельцы -
То цветы сорокового царства,
Их зовут - растущие из бездны.
Дурно пахнут, но меняют запах
И при этом кровь сосут из мошек,
А случится, то из человека.
Если он заснул в их тайном месте,
То уже вовеки не проснется.
Обескровят до последней капли,
А потом отвалятся и лопнут.
Но такое вспоминать не надо
На дорожку и на сон грядущий.

СЛЕД ЧЕЛОВЕКА  


Степь да степь. Сияющая синь.
И сухая бабочка порхает.
Дымчатую чуткую полынь
Тронешь и она благоухает.

Тишина стоит из века в век,
Синяя, громовая, густая.
Тут прошел недавно человек,
И как будто в воздухе растаял.

Но слегка примятая полынь
От его следов благоухает.
А кругом сияющая синь,
И живая бабочка порхает.

СУХОЕ ЗЛО 


Копошится звездный муравейник.
Все дороги отягчают дух.
Зло и сухо думает репейник
Обо всем, что движется вокруг.

Цепким зраком он следит за нами,
Хоть о нас не знает ничего.
Все-таки держи повыше знамя,
А не то он вцепится в него.

ЦУНАМИ

Где-нибудь у черта на Курилах
Вам такое чайки накричат,
Что, бывало, дух стоит на вилах
И сквозь шапку волосы торчат.

На Курилах стук и грюк в поселке,
Думками богат рыбацкий стан.
У него вулкан сидит на холке,
А в бахилах плещет океан.

Зеленеют травы-скалолазы,
А вверху курится синева:
Это сопка выдыхает газы,
На глазок заметные едва.

В чистом поле много дикой воли,
В синем небе много воронья,
А в поселке - перекатной голи,
Пьяного крикливого рванья.

Говорят, что из пустой бутыли
Кто-то ночью голос подавал
И собаки ухали и выли,
А потом, как черт их оборвал.

Вышел дед с рыскучими сынами
И, нигде собак не углядев,
Прохрипел: - На нас идет цунами,
Тихий океан и Божий гнев!

Потянулись пьяницы на сопку
С облаками в драных рукавах.
Этот на карачках треплет тропку,
Тот ползет на собственных бровях.

Дед по доброй воле негодует.
Вы куда? - и за штанину хвать.
- Мы тикаем в недра. Там не дует.
А на газы нам давно чихать!

Доползли и в кратер заглянули,
Там собак полно, как в небе звезд.
Тут такие громы громыхнули -
Все дыбы упали на авось.

Выдуло из кратера все газы
И в живой клубок перетрясло
Человечьи и собачьи гласы,
А потом затихло. Пронесло!

Расцепились люди и собаки,
И сошли сквозь мертвый бурелом.
Там, где был поселок, свищут раки.
Пустота - хоть покати шаром!

Не о тех ли, кого нет на свете,
Плачут чайки и шумит прибой?..
Нюх природный спас собак от смерти,
А пропащих пьяниц - Дух Святой.

ПОЛОТЕНЦЕ  


Мы в любви сошлись не по закону,
Выбрав ночь и угол потемней.
Ты в углу заметила икону
И смутилась: Не могу при ней!

На иконе Божья Мать с младенцем.
Я сказал, не поднимая глаз:
Занавесь икону полотенцем,
Хоть она и смотрит не про нас.

Полотенцем плотным закрывала
Матушку с прощением в глазах.
Жар брала и жаром отдавала,
И проснулась в утренних слезах.

За окном, как чистый сон младенца,
Плакали и пели соловьи...
Ты сняла с иконы полотенце,
Чтобы слезы вытереть свои.

НА НЕБЕ ЗАРНИЦА МИГАЛА  


На небе зарница мигала.
В окне то ли день, то ли ночь.
Ты вспомни, как ты выбегала
Девчонкой на улицу в дождь.
- Я помню, как я выбегала
Девчонкой на улицу в дождь.

Труба заливная гремела,
Вода дождевая текла,
Трава молодая шумела,
А ты все заснуть не могла.
- Трава молодая шумела,
А я все заснуть не могла.

Шли годы на солнце вслепую,
Шел дождь наяву и во сне,
Он вылепил грудь молодую,
Когда ты бежала ко мне.
- Он вылепил грудь молодую,
Когда я бежала к тебе.

Бежала, пока не устала.
А буря стремглав пронеслась.
Трава полегла и не встала,
Как это бывало не раз.
- Трава полегла и не встала,
Как это случилось у нас.

ЖЕНА


Вот лист, а вот перо, а дальше ветер,
А дальше серый пепел и зола.
Я за словами даже не заметил
Как жизнь прошла... И надо же! Прошла!

А ведь она сияла семицветно,
Девицы-птицы пили молоко.
И не одну любил я беззаветно,
Хотя и на лету, но глубоко.

Не дымчатые розы увяданья,
Не скатерти, залитые вином, -
Я оставлял им свет воспоминанья,
И до сих пор они сияют в нем.

Однажды на лету земного шара
3аснул, очнулся - около жена.
Сказали мне: - Она тебе не пара.
Какая пара, если жизнь одна!

Я уходил не раз. Она визжала:
- Мы все такие. Лучше не найдешь!
И эта гибель мне детей рожала!
Но что их ждет, когда повсюду ложь?!

Дух на излете, а в душе смущенье,
И в ноздри бьет стыда сернистый пар.
От женщины осталось отвращенье -
Вот Божья кара или Божий дар! 

1997 г.

ГОЛУБАЯ ПАДЬ


Мать честная! Наша хата с краю,
Дальше пропасть - голубая падь.
Наша правда - ничего не знаю!
Выйдешь - а народа не видать.

Люди есть, да только эти люди
Потеряли Божий страх и стыд.
Где народ?.. Мать бьёт в пустые груди:
- Я не знаю!.. - правду говорит.

- А народ рожала я на диво,
А родной, не знамши ничего,
Встал на диво да махнул с обрыва -
Только я и видела его...

ВСТРЕЧА 


Поезд мчался на бешеной скорости,
А навстречу шёл поезд другой
На такой же, неистовой скорости,
И сидел в нём не я, а другой.

Затряслась, пыльной бурей окутана,
И моя, и его череда.
- Ты откудова?
- Из ниоткудова!
- А куда?
- Неизвестно куда!

Разорвать бы рубаху до пояса,
Закричать бы ему:
- Человек!
Дай мне руку из встречного поезда,
Чтобы нам не расстаться навек!

Просвистела прерывисто-длинная
Меж земных и небесных крутизн
И моя непутёвая линия,
И его неизвестная жизнь.

Может быть, пред очами Всевышнего
Наша встреча ещё впереди.
А в убогой ладони у нищего
Не расходятся наши пути.

 ПОЭТ МОЛЧАНЬЯ 


Рождённый Богом на земле,
Я проходил по бездорожью,
И светляка в вечерней мгле
Я принимал за искру Божью.

А кто-то принимал мой дар
Божественного умолчанья
За молнии плывущий шар
В среде земного обыванья.

И громко тот и этот свет
Перекликались петухами:
"Он даже поступью поэт,
Хотя не говорит стихами!"

Когда у бездны на краю
Возьму я голыми руками
Змею молчанья? смерть мою,
Она заговорит стихами.

КАЗАЧИЙ ПЛАЧ О ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ 


Мои волосы Богом сосчитаны,
Мои годы кукушка сочла,
Моя слава легла под копытами,
Мою голову сабля снесла.

Только вспомнил, как матушка молвила
На прощанье: "Себя береги!"
Во всё небо ударила молния,
До сих пор я не вижу ни зги.

Оставляя кровавую полосу,
Покатилась моя голова.
За траву зацепилися волосы?
Обезумела в поле трава.

В небе ходят огнистые полосы,
И катается в поле трава.
Бог считает последние волосы,
Потому что всему Голова.

МУХА В ЯНТАРЕ  


Вулкан моей чернильницы уснул.
Ему пустое снится. А бывало,
Какую жизнь, какой огонь и гул
Моё перо оттуда изымало!

На склоне лет? а это склон святой!?
Моё перо себя не понимает,
Когда со дна чернильницы пустой
То муху, а то ведьму изымает.

Жизнь потеряла свой былой размах.
Как в толще сна? ни духу и ни слуху.
Однажды в магаданских закромах
Я в странном янтаре увидел муху.

Через пятнадцать миллионов лет
Я как поэт послал ей свой привет.

Пятнадцать миллионов лет прошло,
Как эта муха в воздухе летала,
Пока её в смолу не занесло,
Пока смолу волна не обкатала.

Я видел муху моего ума,
Как некий знак в тумане созерцанья,
Как точку, что меняет суть письма,
А может, и Священного Писанья.

И долго озирался я потом,
И всюду открывалась мне дорога,
Ведущая в обетованный Дом,
Где вещи мира источают Бога.

Бог как смола. Ты крепко влип, поэт,
В глубокий сон, что временем зовётся...
Через пятнадцать миллионов лет
Ударит гром? и твой вулкан проснётся.

Глянул на родину через забор 


Глянул на родину через забор,
И повалился забор.
Милая, помнить об этом не надо?
Память ведь тоже преграда.

ВЕЧНЫЙ КРУГ

Мне снился человек матриархата.
Он на меня похож был, как на брата.
Он мне признался: "Ненавижу баб!
Я оплодотворитель! Жалкий раб..."
Проснулся я, соображая туго.
Сообразил. И тотчас спился с круга.

СЖИГАНИЕ ЧЕРНОВИКОВ

(Стихи от имени соседушки по даче,
Что жил внизу и видел мир иначе)

Я пил без любви и отваги.
Но жил Кузнецов надо мной.
Он жёг на балконе бумаги,
И пепел витал над землёй.

Был день безмятежен и светел.
А мир мой был пуст и уныл.
И лёгкий Божественный пепел
Я тщетно руками ловил.

ПРИ СИЯНИИ МЕСЯЦА

Он давно на скамейке сидит,
Со своею душой говорит,
Как с чужою милашкою.
Отрешённо на месяц глядит,
Затянувшись безумной затяжкою.

Говорит, выпуская туман изо рта
Суеверными петлями:
"? Эх, любимая пустота!
Я не тот, да и жизнь не та,
Как ты горько подметила.

На земле мы случайно сошлись
При сиянии месяца..."
Петли дыма влекутся ввысь,
Обнажая гонимую мысль:
Не пора ли повеситься?

РАССКАЗ ГРОБОВЩИКА

"Ему на смерть не повезло,
Он угасал темно и долго.
И даже прах перетрясло,
Когда его везли из морга.

Вот привезли. Я был из тех,
Кто на гражданской панихиде
Вдруг потемнел, как смертный грех,
Лицо покойника увидя.

Он, что царь-колокол, молчал,
Отвисшей челюстью ощерясь.
И клык прокуренный торчал,
Как выдающаяся ересь.

Все говорили. Я молчал.
"Как неприлично!"? я подумал.
Мертвец того не замечал,
Да,видно, ангел надоумил.

И поднялась его рука
И челюсть вправила обратно..."
Таков рассказ гробовщика.
Что за мертвец? Невероятно!

С тех пор и другу, и врагу
Он говорит, слегка ощерясь:
"Не дай вам Бог лежать в гробу,
Вправляя собственную челюсть!"

БРАЧНАЯ НОЧЬ


На окраине света  тьмы 
      Мы чисты перед солнцем измены, 
      Эти стены мы взяли взаймы, 
      Но попались стеклянные стены.

Как на снег прошлогодней зимы, 
      Мы на брачное ложе присели. 
      Это ложе мы взяли взаймы 
      У давно отшумевшей метели.

Дай мне прежние ночи стряхнуть! 
       Я забыл, что рассвет неминуем 
       Твою круглую терпкую грудь 
       Забирая одним поцелуем.

Не кипели на крепких устах 
      Ни слова, ни кровавая пена, 
      Но запели в отверстых ушах 
      Заунывны вопли: измена!

Это женщины – годы неслись 
       На меня, не прощая измены. 
       Словно стая потерянных лиц 
       Налетела и смотрит сквозь стены.

Эти годы я кинул давно, 
      Эти лица я помню едва ли. 
    - Снами бог! – и разбили окно. 
      И меня от тебя оторвали.

Обезумев, я крикнул огня: 
      - Ты их видишь? 
                       Ответила: -Вижу. 
      Твое тело не любит меня. 
      Почему ты такой? Ненавижу!

И заснула неведомым сном, 
       Словно во поле тихом  белом. 
       Вдруг ты вспыхнула рдеющим ртом, 
       Вдруг ты вздрогнула веющим телом.

Застонала, ни старых страстей, 
       Ни грудей не скрывая во мраке. 
       И по ним от незримых  ногтей 
       Забугрились багровые знаки.

Что за нежить нагнали мечты? 
       Ты очнулась, как зимняя стужа: 
     - Почему мне явился не ты? 
       Эти знаки от бывшего мужа.

Молвил я: - Это знаки любви, 
        И других не бывает жесточе. 
        Но поверь: это знаки мои…
        Так кончаются брачные ночи. 

        1980

Переводы

Валерий Майнашев

Сон


Печальный сон приснился мне,
Что я во мраке леденящем
Мчусь на игреневом коне
Вослед за солнцем уходящим.

Беззвучно скачет конь — вот-вот
Я догоню пожар косматый.
Но голос матери зовёт:
"Вернись, мой сын, вернись с заката!"

И тени предков говорят:
"Так далеко уходит солнце!
Во сне летящий на закат
Уже обратно не вернётся".

Я обернусь назад — туда,
Где ночь темна и непроглядна.
Нет, нет, мой конь, мы никогда
Не повернём с тобой обратно!

Мы будем мчаться далеко,
Покуда жизнь не оборвётся.
Смелее! Умирать легко,
Когда в глазах так много солнца.

Беззвучно скачет конь — вот-вот
Схвачусь за солнца край косматый.
Но голос матери зовёт:
"Вернись, мой сын, вернись с заката!"

(пер. с хакасского Юрия Кузнецова)

Годжа ХАЛИД

“МОИ СТИХИ БЛАГОУХАЮТ СЕНОМ…”[1]

Мне довелось переводить с английского и испанского, польского и румынского, болгарского, итальянского, сербского. Переводил я знаменитых и малоизвестных поэтов. То соперником ощущал себя по отношению к переводимому тексту, то — рабом… Но свои последние переводы стихотворений азербайджанского поэта Годжи Халида считаю наиболее удавшимися. Будто выросшие из политой народной кровью и потом каменистой почвы его стихи глубоко созвучны моему мироощущению. Переводя их, пахнущих сеном далекого азербайджанского селения или шумно летящих к заветному "острию горизонта", за которым — надежда и вера, я не испытывал какого-то отстраненного чувства, часто возникающего в такие моменты. Я сливался душой с поэзией Халида, жил его строками, проникнутыми спокойствием и мудростью, верою и любовью к созданному Всевышним миру и человеку.

С Годжой Халидом мы учились в 1997–1999 годах на Высших литературных курсах в семинаре поэзии — мастерской недавно ушедшего от нас Юрия Кузнецова.

Годжа (в 2004 году поэту исполнится 50 лет) считался бесспорным авторитетом среди сокурсников. Благоволил к нему и Юрий Поликарпович. С легкой тяжелой руки Кузнецова стихи Годжи Халида появились на страницах журнала "Наш современник", "Юность", "Литературная учеба"…Годжа переводил на азербайджанский поэзию Тютчева, Фета, Есенина, Тряпкина, Передреева, Соколова, Рубцова, Кузнецова…

Как-то во время разбора стихотворений одного из наших молодых сокурсников Кузнецов попросил Годжу высказать свою точку зрения по поводу прочитанных виршей. Тот помолчал секунду-другую. И произнес афоризм, получивший одобрение не щедрого на похвалы Кузнецова: "Стихи напоминают плохой подстрочник".

Юрий Поликарпович воссоздал на русском языке десять стихотворений Годжи Халида. Они оказались последними переводами выдающегося русского поэта.

В предложенной подборке азербайджанского поэта рядом с переводами Кузнецова я осмелюсь показать и свои.

Не скрою, рад, что во время нашей учебы в стенах Литературного института помог Годже Халиду опубликовать первую книгу стихотворений на русском языке "Дождь воспоминаний". К этой книге предисловие написала литературный критик, искусствовед, доктор наук Лола Звонарева.

Александр АНАНИЧЕВ

 Желтым-желты пути-дороги,

Желтым-желты пути-дороги,
Лист осыпается, звеня.
Холодной осени тревоги
Так рано встретили меня.

Как просыпались, как вставали
Моя печаль, моя хандра!
Эх, днем и ночью бушевали
Мои товарищи — ветра.

Я видел рядом их круженье
И слышал их осенний шум.
Как далеко воображенье
Меня уводит наобум.

Встречает ветер на пороге
И за руку меня берет.
И кажется, что он с дороги
Меня когда-нибудь собьет.

Не по годам мне с ним якшаться,
Лететь оторванным листом
И всюду с осенью встречаться,
Каким бы я ни шел путем.

ЗАПАХ СЕНА

Мои стихи просты и неказисты,
Быть может, их бессмертье ненадежно.
Зато они по-своему душисты
И спутать их с другими невозможно:
Мои стихи благоухают сеном.

Сокрыты корни под глубоким спудом,
Но не завидна на земле их участь.
Хотя они щекочут ноздри людям,
Но только я впиваю их пахучесть.
Мои стихи благоухают сеном.

Порой в пути встречается такое:
Бродяга-ветер с ног меня сбивает.
Прочтя стихи в глубокий час покоя,
Моя подруга недоумевает:
Мои стихи благоухают сеном.

Молчат чинары. А что их тревожит,
Они не скажут и печаль скрывают.
В родном селе и пахари, быть может,
Моих стихов давно не одобряют:
Мои стихи благоухают сеном.

Я знаю радость вражеских дебатов,
Но дружеская жалоба несносна.
Во времена поддельных ароматов
Кто любит свежий запах сенокоса?
Мои стихи благоухают сеном.

 В том одиноком доме под горой

В том одиноком доме под горой
От страха ночью дрогнет и герой.
Ни разу окна светом не зажглись,
Дым из трубы не поднимался ввысь.
Но только ветер в доме завывал
И путника случайного пугал.
…Внизу раскрыл глухую пасть обрыв,
Что делать с домом, так и не решив.

 Как мне забыть чинару над рекою

Как мне забыть чинару над рекою
И озеро с песчаною косой?
Вечерний дым курится над трубою,
Луга сияют утренней росой.

Любовь к земле одна меня и держит
От странной тяги к дальним городам.
Стареет жизнь, но остается свежей
Любовь к деревьям, травам и цветам.

Когда над полем тучи проплывают,
Желтеет небо, гуси улетают,
От странных чувств я зарыдать готов.
И сердце жаждет высшего искусства,
Прекрасные ко мне приходят чувства,
Моя душа трепещет от стихов.

ПОСЕЛОК БАБОЧЕК

Порхают бабочки и мотыльки лугов,
То промелькнут,
то пропадут среди цветов.
Гляди: нигде не дрогнут лепестки,
Не угадаешь, где цветы, где мотыльки.
Как разукрашенное платье мотылек,
И в это платье одевается цветок.
От мая шумного до осени глухой
Бредет у дней на поводу цветок такой.
Поселок бабочек — прекрасный уголок.
А день за днем летит, как легкий ветерок.
Увы, живое одеяние цветов —
Летучий корм
в проворных клювах воробьев.
Цветы, лишенные наряда своего,
Дрожат от холода и вянут оттого.
…Пока на землю не посыплются снега,
Поселком бабочек становятся луга.

ДОЖДЬ

Он идет на цветы и на листья,
С желтой грустью полей хочет слиться.
Дождь дневной принимает землица,
Дождь ночной в моем сердце струится.

Меркнут дни, разгораются ночи,
Облака поджигает зарница.
Дождь дневной на каменьях лопочет,
Дождь ночной в моих чувствах струится.

Вешний дождь — золотая страница,
Божьи вести с высокого неба.
Дождь дневной — это просто водица,
Дождь ночной — это память и нега.

Капли светлые в сердце текучи,
Чутко-грустны слова упований.
Дождь дневной происходит из тучи,
Дождь ночной — из моих вспоминаний.

ОСЕННЕЕ

К словам любви давно я глух,
В глазах влюбленных вижу ложь.
Моя душа — осенний луг,
Твоя любовь — осенний дождь.
Кропит меня легко-легко
Осенний дождь увядших дней,
Он не проникнет глубоко,
Не оживит моих корней.
От моросящего дождя,
Который насылаешь ты,
Не просыпается душа,
Не окрыляются мечты,
Не прорастает ничего,
Лишь мокнет — только и всего.

 Спят под сияньем лунным

Спят под сияньем лунным
Зеленые долины,
Чинар высоких тени
Идут до самых гор.
Днем жадно пили солнце
Поля и луговины,
И наконец забылся
В глубоком сне простор.

Густой медвяный запах
Я слышу издалека.
Душистым сеном пахнут
Росистые поля.
О чем в сиянье лунном
Так страстно и глубоко
На самых резких нотах
Поют перепела?

В их голосах обида.
О чем они взыскуют,
Диковинные чувства
Храня в душе своей?
Быть может, этой ночью
Они, как я, тоскуют
И призывают солнце
От имени полей…

А под сияньем лунным
Округа дремлет чутко,
А свежий запах сена
Покосы издают.
Переливая в звуки
Мои глухие чувства,
На самых резких нотах
Перепела поют.

МЕДОВЫЕ ПЧЕЛЫ

Каждое утро на луг прямиком
Пчелы из улья летят с ветерком,
Чтобы умыться росой-хрусталем,
Серые пчелы и желтые пчелы.

Пчелы пытают цветок-однолюб,
Жадно сосут дивный мед его губ,
Может быть, труд их покажется груб;
Та улетит, прилетает другая.

Время свиданья идет на закат,
Пчел вереницы обратно летят,
Больно расстаться, но травы молчат,
Боль тишиною объята.

Утром печаль отпускает цветы,
Снова они и светлы, и чисты,
Соком и свежестью всклень налиты.
Так и летают до осени голой
Серые пчелы и желтые пчелы.

ЛЮБОВЬ К ГОРОДУ

Тропы славы идут через город.

М.Исмаил 

Да, это чувство мне не скрыть уже,
Как сказано друзьями справедливо.
Но чувство к городу в моей душе
Стоит лицом к лицу со сжатой нивой.

Да, гложет зависть и меня порой.
Портрет поэта — что он выражает?
Тут он рябит в газете городской,
А там вода арыка отражает.

Все камни детства прокляли меня,
Посаженные мной трещат дубравы.
Зачем же среди суетного дня
Мне кружит голову желанье славы?

Перевел с азербайджанского Юрий КУЗНЕЦОВ

Мамед Исмаил.

Легенда о круге

Вернулся из странствий Бахлул Даненде[2]
И палкою круг начертил на воде.

И так произнёс: "Ни один человек
Из этого круга не выйдет вовек".

"Он лжёт! - как один, храбрецы поднялись. -
Мы выйдем из круга!" - и в путь подались.

Но тайна мерцала, как круг на воде,
И знака не подал Бахлул Даненде.

Кидал человека скитальческий дух,
Но кровь в его теле вершила свой круг.

То вера вела на незримом пути,
То дьявол толкал за черту перейти.

Земными путями идя по прямой,
Они попадали обратно домой.

Небесной дорогой идя до звезды,
Они попадали в свои же следы.

За месяцем месяц, за годом шёл год,
Бурлил нескончаемый водоворот.

Не зная начала, не видя конца,
Не вышел никто из земного кольца.

Да вас ли покинуть, луга и поля,
Магнитное поле - родная земля,

Где тайна мерцает, как круг на воде,
Который оставил Бахлул Даненде?! 

(Мамед Исмаил. Перевод с азербайджанского Ю.П. Кузнецова)

Ю. Марцинкявичюс.

О Родине желая говорить...


О Родине желая говорить...
сперва погибшим высказаться дайте.
Они дыханьем наполняют наши
знамёна и незримыми руками
благословляют сны, мечты и труд:
глазами звёзд они глядят повсюду,
словами колосятся; вечно живы,
как щебет птиц, благоуханье вишни,
улыбка женщины, и смех младенца,
и правая рука, в которой сжаты
все времена Отчизны дорогой.
Давайте говорить одну лишь правду,
чтоб нас могли погибшие понять.

(Юстинас Марцинкявичюс,

пер. с литовского Юрия Кузнецова)

Поэмы и циклы стихов

Золотая гора


Не мята пахла под горой
И не роса легла,
Приснился родине герой.
Душа его спала.

Когда душа в семнадцать лет
Проснулась на заре,
То принесла ему извет
О золотой горе:

— На той горе небесный дом
И мастера живут.
Они пируют за столом,
Они тебя зовут.

Давно он этого желал —
И кинулся, как зверь.
— Иду! — он весело сказал.
— Куда? — спросила дверь. —

Не оставляй очаг и стол.
Не уходи отсель,
Куда незримо ты вошел,
Не открывая дверь.

За мною скорбь, любовь и смерть,
И мира не обнять.
Не воздыми руки на дверь,
Не оттолкни, как мать.

— Иду! — сказал он вопреки
И к выходу шагнул.
Не поднял он своей руки,
Ногою оттолкнул.

Косым лучом насквозь прошел
Простор и пустоту.
В тени от облака нашел
Тяжелую плиту.

Холодный мох с плиты соскреб,
С морщин седых стихов:
«Направо смерть, налево скорбь,
А супротив любовь».

— Хочу! — он слово обронил. —
Посильное поднять,
Тремя путями этот мир
Рассечь или обнять.

Стопа направо повела,
И шёл он триста дней.
Река забвения легла,
Он вдоль пошёл по ней.

Река без тени и следа,
Без брода и мостов —
Не отражала никогда
Небес и облаков.

И червяка он повстречал
И наступил ногой.
— Куда ползёшь? — Тот отвечал:
— Я червь могильный твой.

На счастье взял он червяка
И пронизал крючком.
Закинул, Мертвая река
Ударила ключом.

И леса взвизгнула в ответ
От тяги непростой.
Но он извлёк на этот свет,
Увы, крючок пустой.

Не Сатана сорвал ли злость?
В руке крючок стальной
Зашевелился и пополз
И скрылся под землей.

Он у реки хотел спросить,
Кого он встретит впредь.
Но та успела позабыть
И жизнь его, и смерть.

Он вспять пошёл и мох соскреб
С морщин седых стихов
И прочитал: «Налево скорбь,
А супротив любовь».

Стопа налево повела,
И шел шестьсот он дней.
Долина скорби пролегла,
Он вширь пошел по ней.

Сухой старик пред ним возник,
Согбенный, как вопрос.
— Чего хватился ты, старик,
Поведай, что стряслось?

— Когда-то был мой дух высок
И страстью одержим.
Мне хлеба кинули кусок —
Нагнулся я за ним.

Моё лицо не знает звезд,
Конца и цели — путь.
Мой человеческий вопрос
Тебе не разогнуть.

А на пути уже блистал
Великий океан,
Где сахар с берега бросал
Кусками мальчуган.

И вопросил он, подойдя,
От брызг и соли пьян:
— Ты что здесь делаешь, дитя?
— Меняю океан.

Безмерный подвиг или труд
Прости ему, Отец,
Пока души не изведут
Сомненья и свинец.

Дай мысли — дрожь, павлину — хвост,
А совершенству — путь…
Он повстречал повозку слёз —
И не успел свернуть.

И намоталась тень его
На спицы колеса.
И тень рвануло от него,
А небо — от лица.

Поволокло за колесом
По стороне чужой.
И изменился он лицом,
И восскорбел душой.

На повороте роковом
Далёкого пути
Отсек он тень свою ножом:
— О, верная, прости!

Он тенью заплатил за скорбь
Детей и стариков.
Подался вспять и мох соскреб:
«А супротив любовь».

Но усомнился он душой
И руку опустил
На славы камень межевой
И с места своротил.

Открылся чистым небесам
Тугой клубок червей.
И не поверил он глазам
И дерзости своей.

Из-под земли раздался вздох:
— Иди, куда идёшь.
Я сам запутал свой клубок,
И ты его не трожь.

Ты всюду есть, а я нигде,
Но мы в одном кольце.
Ты отражен в любой воде,
А я — в твоем лице.

Душа без имени скорбит.
Мне холодно. Накрой. —
Он молвил: — Небом я накрыт,
А ты моей стопой.

Дней девятьсот стопа вела,
Пыль супротив он мел.
Глухая ночь на мир легла.
Он наугад пошёл.

Так ходит запад на восток,
И путь необратим.
От мысли он огонь возжег.
Возникла тень пред ним.

— Ты что здесь делаешь? — Люблю. —
И села у огня.
— Скажи, любовь, в каком краю
Застигла ночь меня?

— На полпути к большой горе,
Где плачут и поют.
На полпути к большой горе,
Но там тебя не ждут.

В тумане дрогнувшей стопе
Опоры не найти.
Закружат голову тебе
Окольные пути.

— Иду! — он весело сказал
И напролом пошёл.
Открылась даль его глазам —
Он на гору взошел.

Не подвела его стопа,
Летучая, как дым.
Непосвященная толпа
Восстала перед ним.

Толклись различно у ворот
Певцы своей узды,
И шифровальщики пустот,
И общих мест дрозды.

Мелькнул в толпе воздушный Блок,
Что Русь назвал женой
И лучше выдумать не мог
В раздумье над страной.

Незримый сторож ограждал
Странноприимный дом.
Непосвященных отражал
То взглядом, то пинком.

Но отступил пред ним старик.
Шла пропасть по пятам.
— Куда? А мы? — раздался крик.
Но он уже был там.

Увы! Навеки занемог
Торжественный глагол.
И дым забвенья заволок
Высокий царский стол.

Где пил Гомер, где пил Софокл,
Где мрачный Дант алкал,
Где Пушкин отхлебнул глоток,
Но больше расплескал.

Он слил в одну из разных чаш
Осадок золотой.
— Ударил поздно звёздный час,
Но всё-таки он мой!

Он пил в глубокой тишине
За старых мастеров.
Он пил в глубокой тишине
За верную любовь.

Она откликнулась, как медь,
Печальна и нежна:
— Тому, кому не умереть,
Подруга не нужна.

На высоте твой звёздный час,
А мой — на глубине.
И глубина ещё не раз
Напомнит обо мне.

1974

Стальной Егорий


В чистом поле девица спала
На траве соловьиного звона.
Грозна молния с неба сошла
И ударила в чистое лоно.
Налилась безответная плоть,
И набухли прекрасные груди.
Тяжела твоя милость, Господь!
Что подумают добрые люди?
Каждый шорох она стерегла,
Хоронясь за родные овины.
На закате она родила
Потаённого сына равнины.
Остудила холодной росой,
Отряхая с куста понемногу.
Спеленала тяжёлой косой
И пошла на большую дорогу.
Не взмывал от болота кулик,
Не спускалось на родину небо.
Повстречался ей певчий старик.
— Что поёшь? — и дала ему хлеба.
Он сказал: — Это посох поёт,
Полый посох от буйного ветра.
Ин гудит по горам хоровод
За четыре окраины света.
А поёт он печальный глагол,
Роковую славянскую тайность,
Как посёк наше войско монгол,
Только малая горстка осталась.
Сквозь пустые тростинки дыша,
Притаились в реке наши деды.
Хан велел наломать камыша
На неровное ложе победы.
И осталась тростинка одна.
Сквозь одну по цепочке дышали.
Не до всех доходила она
По неполному кругу печали.
С той поры разнеслась эта весть
В чужеликие земли и дали.
Этот посох, родная, и есть
Та тростинка души и печали.

Схорони в бесконечном холме
Ты своё непосильное чадо.
И сокрой его имя в молве
От чужого рыскучего взгляда.
А не то из любого конца
Растрясут его имя, как грушу.
И драконы земного кольца
Соберутся по русскую душу.
Пусть тростинка ему запоёт
Про дыхание спящего тура,
Про печали Мазурских болот
И воздушных твердынь Порт-Артура…
То не стая слеталась сорок,
То безумная мать причитала.
Частым гребнем копала песок,
Волосами следы заметала.
Отняла от груди и креста
Дорогую свою золотинку.
На прощанье вложила в уста
Ветровую пустую тростинку…

Солнце с запада всходит крестом,
Филин душу когтит под мостом,
Змей и жаб небеса изрыгают.
Смерть ползёт, словно смерч, по степи,
Ум за разум заходит в цепи,
И могильные камни рыдают.
"Дранг нах Остен! — Адольф произнёс. —
Перед нами отступит мороз.
Мы стоим у шарнира эпохи.
Голос крови превыше небес.
Киев пал, русский флот не воскрес,
И дела у Иосифа плохи!".
На Москве белый камень парит,
На Москве алый кипень горит,
Под Москвой перекопы-заслоны.
Слава родине, хата не в счёт!..
Из железных кремлёвских ворот
Вылетали железные звоны.
Расходились ворота-врата.
Кровь из носу, аллюр три креста!
Из ворот молодецким аллюром
Вылетал словно месяц гонец
И скакал в непроезжий конец
По забытой дороге на Муром.
Он скакал, обгоняя рассвет,
Три часа и три дня без ста лет.
Он простёрся со свистом и воем
По равнине несметным числом.
Пал с коня и поклонным челом
Бил трикрат перед вечным покоем:
— Лихо, лихо великое прёт.
Выручай по закону народ!.. —
Грозный рокот донёсся до слуха,
Задрожала сырая земля,
И гонцу отвечает Илья:
— Не замай богатырского духа!
Глубоко моя сила ушла,
Моя поступь Руси тяжела,
И меня не удержит равнина.
Ваше лихо покудова спит.
Против неба старуха стоит,
Пусть окликнет закланного сына!..

Против неба разрывы прошли,
Мать-старуху сожгли, размели,
Разнесли и старухино горе.
Оседая туманом вдали,
Прах старухи коснулся земли:
— Час настал. Просыпайся, Егорий! —
Дюжий гул в бесконечном холме
Отозвался на имя в молве.
Сын Егорий почуял тревогу.
— Сколько пыли! — он громко чихнул,
И родительский прах отряхнул,
И пошёл на большую дорогу.
Встрел Егорий пехотную кость:
— Али гнёшься, Иван, вырви-гвоздь? —
Я ответил: — Стою-отступаю.
— Ты забыл о железе в любви,
О гвоздях, растворённых в крови?
— Наша кровь с молоком, — отвечаю, —
Все мы вскормлены грудью… — Но он
Отвечает: — Я духом вспоён,
Русским духом великой печали.
Много лет под землёй я лежал,
Сквозь пустую тростинку дышал —
Сквозь неё наши деды дышали.
До сих пор ветровая поёт
Про печали Мазурских болот
И воздушных твердынь Порт-Артура… —
Говорю: — Это старая даль! —
Он вздохнул: — Эта наша печаль,
А печаль — это наша натура.
Я печальник, а ты вырви-гвоздь,
Но порой твоя полая кость
Загудит, как тростинка, от ветра.
Загудит, запоёт, а про что?
В целом мире не знает никто —
Это русская жизнь без ответа.
Мне приснилась иная печаль
Про седую дамасскую сталь,
Я увидел, как сталь закалялась,
Как из юных рабов одного
Выбирали, кормили его,

Чтобы плоть его сил набиралась.
Выжидали положенный срок,
А потом раскалённый клинок
В мускулистую плоть погружали,
Вынимали готовый клинок.
Крепче стали не ведал Восток,
Крепче стали и горше печали.
Так ли было, но сон не простой.
Говорю, быть России стальной!.. —
Он подался на кузню Урала.
И, увидев гремящий Урал,
Погрузился в горящий металл,
Чтобы не было крепче металла.
Иногда из мартена-ковша
Как туман возносилась душа
И славянские очи блистали.
Он сказал: — Быть России стальной! —
Дух народа покрылся бронёй:
Пушки-танки из грома и стали…

1979

Дом

Часть 1

Тихий Зарев


На Рязани была деревушка.
В золотые глубокие дни
Залетела в деревню кукушка —
Скромный Филя возьми да взгляни.
А она говорит: — Между сосен
Полетаем, на мир поглядим
И детей нарожаем и бросим,
На край света с тобой улетим.
О дороге, о жизни, о смерти
Поведём мы потешный рассказ.
Будут слушать нас малые дети,
Мудрецы станут спорить о нас. —
Думу думал Филипп — что за птица?
Взял ружье да её пристрелил.
Стали сны нехорошие сниться,
Помечтал он и хату спалил.
При честн;м любопытном народе
Свою душу не стал он смущать.
Поглядел — куда солнце заходит —
И подался край света искать.

Две войны напустили тумана,
Слева сабли, а справа обрыв.
Затянулась гражданская рана,
Пятилетка пошла на прорыв.
Был бы Филя находкой поэта,
Да построил он каменный дом.
И завёл он семью… А край света —
На Руси он за первым углом.

Два сына было у отца —
Удалый и дурак.
Увы, не стало храбреца,
Бывает в жизни так.
И слух неясный, как туман,
Поведал эту грусть,
Что за свободу дальних стран
Он пал со словом: «Русь!»
Семья сходилась за столом,
И жечь отец велел
Свечу на месте дорогом,
Где старший сын сидел.
Бросала редкий свет она
На стол и образа.
То глупость младшего видна,
То матери слеза.
Недолго младший сын гадал,
Раздался свист друзей,
Уехал и в Москве пропал
По глупости своей.
Была ль причиной дама пик,
Иль крепкое вино,
Или свалившийся кирпич —
Теперь уж всё равно.
«Вертайся, сын… У нас темно», —
Писал в письме отец.
Нераспечатанным оно
Вернулось наконец.
На нём (в окне померкнул свет!)
Стремительной подошвы
Запечатлелся пыльный след,
На облако похожий.
Знать, наугад одной ногой
Попал глупец сюда,
А в пустоту шагнул другой —
И сгинул навсегда.
Ещё свечу!..
На две версты
Сильнее свет пошел.
Как от звезды и до звезды,
Между свечами стол.
И два живых лица в ночном,
Два в сумраке ночном.
И скорбь застыла на одном,
И мука — на другом.
И этой муки не могла
Родная превозмочь.
О, далеко она ушла!
И наступает ночь.
О чём, о чём он говорит,
Один в ночном дому?
Ещё — одна свеча горит.
О, как светло ему!

Горели три большие зги,
И мудрость в том была.
Казалось, новую зажги —
И дом сгорит дотла.
Старик умел считать до трёх,
И мудрость в том была.
Не дай и вам до четырех,
Четыре — это мгла.
Когда о жизни говорят
И речь бросает в дрожь,
Три слова правильны подряд,
А остальные ложь.
Единство только трём дано,
И крепость им дана.
Три собеседника — одно,
Четвертый — Сатана.
Три слова только у любви,
А прочие излишек.
Три раза женщину зови,
А после не услышит.
С распутья старых трёх дорог
По Родине несётся
Тот богатырский русский вздох,
Что удалью зовётся.

Взлетали бабочки из мглы
И шаркали о боль.
Клубились, бились об углы
Огнёвки, совки, моль.
Бросали свечи вперемиг
Три исполинских тени.
Троился сумрачный старик —
Спиной к моей поэме.

Оставь дела, мой друг и брат,
И стань со мною рядом.
Даль, рассечённую трикрат,
Окинь единым взглядом.
Да воспарит твой строгий дух
В широком чистом поле!
Да поразит тебя, мой друг,
Свобода русской боли!

Зарытый в розы и шипы,
Спит город Тихий Зарев —
Без ресторана, без толпы,
Без лифта и швейцаров.
Над ним в холодной вышине
Пылают наши звезды,
Под ним в холодной глубине
Белеют наши кости.
Косматый запад тучи шлёт,
Восток — сухую пыль.
И запах мяты ноздри жжёт,
В ушах шумит ковыль.
В нём жили птицы и жуки,
Собаки и трава,
Стрекозы, воздух, пауки,
Цветы и синева.
Летели мимо поезда
И окнами смеялись.
Шла жизнь, но люди, как вода
В графине, не менялись.

Московский поезд! Тишина.
Неслышно вышли трое:
Мужчина, женщина — она
С ребёнком. Стороною
Повеял ветер и затих,
Была заря пустынна.
— Вот дом родителей моих! —
И дверь толкнул мужчина.
Спина. Ночное существо
На бледном полусвете.
— Как жизнь, родитель?
— Ничего, —
Ему старик ответил.

Что в этом слове «ничего» —
Загадка или притча?
Сквозит Вселенной из него,
Но Русь к нему привычна.
Неуловимое всегда,
Наношенное в дом,
Как тень ногами, как вода
Дырявым решетом.
Оно незримо мир сечёт,
Сон разума тревожит.
В тени от облака живёт
И со вдовой на ложе.
Преломлены через него
Видения пустыни,
И дно стакана моего,
И отблеск на вершине,
В науке след его ищи
И на воде бегущей,
В венчальном призраке свечи
И на кофейной гуще.
Оно бы стёрло свет и тьму,
Но… тайна есть во мне.
И с этим словом ко всему
Готовы на земле.

— Иван! — опомнился старик,
Не видя никого.
Пред ним ли старший сын стоит
Или сморгнул его?
— Я не один, — сказал Иван, —
Жена и сын.
— Откуда? —
Пришёл ли гул далеких стран
На Родину, как чудо?
Старик не мог судьбы понять,
Стоял и грезил ими.
— Мария! Дочка! Дай обнять…
А это кто?
— Владимир.

Итак, Владимир… Мысль спешит
О нём сказать заране.
Пространство эпоса лежит
В разорванном тумане.
К чему спешить? В душе моей
Сто мыслей на весу.
У каждой мысли сто путей,
Как для огня в лесу.
Во мне и рядом тишина,
Огни и повороты.
Душа темна, душа полна
Трагической дремоты.

Пустынный стол гостей не ждал,
Старик нарезал хлеба.
— А ты свободу людям дал?
— Нет, но открыл им небо. —
Бегущий мальчик на дворе!..
О детство, не спеши.
Как шелест листьев на траве,
Простая жизнь души.
Владимир искрою бежал
Поверх цветочной пены.
И шелест листьев возвышал
Угрюмый слух поэмы.
Сиял травы зелёный свод,
Смыкались облака,
Цикады час, кукушки год
И в; рона века.

Петух свои хвалы кричал
Шесту и небесам.
— Который час?.. —
Старик ворчал
И подходил к часам.
Он щупал стрелки, циферблат,
Не видя цифр уже.
Глухой эпический раскат
Боль порождал в душе.
Старинный бой, поющий хрип
Дом изнутри заполнил.
«Чу, время, чу!» — махал старик,
И это внук запомнил.

Пространный крик «кукареку»,
В нём слышен скрип цикады,
Кукушки дальнее «ку-ку»,
И ворона раскаты,
И треск отсохшего сучка,
И промысел орг;на,
И боль согбенного смычка,
И рокот океана.
Зеркален крик, зеркален крик,
Вот новое мышленье!
Девичий смех, предсмертный хрип
Находят выраженье.
В нём кровь и радость, мрак и гул,
Стихия и характер,
Призыв на помощь: «Караул!» —
И пение проклятий.
Сорви покров с расхожих мест —
И обнажится дно.
Сарынь на кичку, круг и крест
Заголосят одно.

— Часы! — раздался в доме крик. —
Часы остановились! —
Руками вдаль глядел старик —
Концы ногтей слезились.
Роилась бабочка в окне
Неизгладимым звуком.
Ребёнок гордо в стороне
Стоял с кленовым луком.
Иван вошёл и кинул взгляд:
Из часовой тарелки,
Пронзив кинжально циферблат,
Торчали обе стрелки.
— Зачем ты делал это зло? —
Спросил у мальчугана.
— Я не хотел, чтоб время шло! —
Ответ потряс Ивана,
И он задумчиво сказал:
— Не знаю, он из добрых. —
И головою покачал. —
Но это был бы подвиг —
Мир сделать вечным. Да, малыш,
Хотел добра ты, верю.
Но этим смерть не отразишь,
И грань уже за дверью.

Старик с постели встал чуть свет —
Земле отдать поклон.
С крыльца взглянул на белый свет,
А воздух раздвоён.
Земная даль рассечена,
И трещина змеится;
Цветами родина полна,
Шипеньем — заграница.
«Мир треснул», — Гамлет говорил.
Он треснул наяву
Через улыбку и ковыль,
Сарказм и синеву.
Через равнину и окно
Пролёг двоящий путь,
Через пшеничное зерно,
Через девичью грудь.
Разрыв прошёл через сады
И осень золотую,
И с яблонь падают плоды
В ту трещину глухую.

Мне снилась юность и слова…
Но старику не спится.
Дрожит седая голова,
Как ветвь, с которой птица
В небесный канула простор,
А та ещё трясётся…
Однажды вышел он во двор
И не увидел солнца.
— Иван, где солнце? — прохрипел. —
Али я встал стемна? —
Солдат на солнце поглядел:
— Отец, отец, война!

Старик сказал: — Мне снился сон,
Я видел Русь с холма:
С Востока движется дракон,
А с Запада чума. —
Дубовый лист, трава-ковыль
Ответили ему:
— Восточный ветер гонит пыль,
А западный чуму.

Окно открыто на закат,
На дальнюю сосну.
Я вижу, вороны летят,
Не в ту ли сторону?
Европа! Старое окно
Отворено на запад.
Я пил, как Пётр, твоё вино —
Почти античный запах.
Твоё парение и вес,
Порывы и притворства,
Английский счёт, французский блеск,
Немецкое упорство.
И что же век тебе принёс?
Безумие и опыт.
Быть иль не быть — таков вопрос,
Он твой всегда, Европа.
Я слышу шум твоих шагов.
Вдали, вдали, вдали
Мерцают язычки штыков.
В пыли, в пыли, в пыли
Ряды шагающих солдат,
Шагающих в упор,
Которым не прийти назад,
И кончен разговор.

Пускай идут, пускай идут
В твоей, о Русь, пыли.
Они всегда с тебя возьмут,
Что тень берёт с земли,
Что решето с воды берёт,
Что червь берёт с небес.
Народ и ненависть, вперёд!
Чуме наперерез.

Дым тихой Родины скорбит,
Боярышник застлав.
Состав на станции стоит,
Закрашенный состав.
Сквозь город — был подобен он
Слезящейся скале —
Толпа струилась на перрон.
В немыслимом числе
Мелькали головы, платки,
И речи не смолкали,
Текли, дробились ручейки —
И слёзы в них стояли.
Мерцало скопище людей.
Стремглав ходил баян
Туда-сюда среди локтей —
Степанчиков Степан
«Калинку» матери играл,
Но та молчала странно.
Старик во тьму поцеловал
Безмолвного Ивана.
Жена заплакала. Прощай!
До смертного конца
Не опускай, не опускай
Прекрасного лица.
Не говори! Любовь горда!
Не унижай былого.
Пускай умру, но и тогда
Ни слова! О, ни слова.
Придет из вечной пустоты
Огромное молчанье,
И я пойму, что это ты…
Сдержала обещанье.

Гудок — и дрогнула скала,
Блеснул излом разлуки.
Текли глаза, глаза, глаза,
Струились руки, руки.
Махал перрон, махал состав,
В руках рука тонула.
От тесноты один рукав
Задрался — и мелькнуло
Стенанье — «Не забуду мать
родную!» — на руке.
Владелец выколол, видать,
В мальчишеской тоске.
Ответный вопль пронзил туман,
А чей — не разобрать.
Прощай, Степанчиков Степан!
Узнала руку мать.

Мелькали мимо поезда,
Гудя на поворотах, —
Туда-сюда, туда-сюда:
Так на конторских счётах
Костяшки мечет инвалид,
Ведя расход-приход:
Ушёл, пришёл, летит, лежит —
Контора знает счёт.
Число, ты в звёздах и в толпе!
Огонь сечёшь и воду.
Сквозняк зеркал сокрыт в тебе…
Герой, скажи народу —
И слово тысячами лиц
Мгновенно распахнётся.
«Назад ни шагу!» — этот клич
По Родине несётся.

Ещё не вся глава, мой друг,
Одну черту, не боле.
О младшем сыне ходит слух,
Как перекати-поле.
Закон не писан дураку,
А случай и судьба.
Состав, идущий на Баку,
Щелкнул его сюда.
— Отец! — он кликнул старика,
Шагая напрямик
Через забор. — Встречай — Лука. —
И задрожал старик.

Не голос чей ли прозвенел?
О, это голос редкий…
Иссохший ясень зеленел
Единственною веткой.
Лука вернулся наконец —
Скиталец недалёкий!
И руки вытянул слепец.
— Ты где? —
А мир широкий.
Уж сын под ясенем стоит.
К нему навстречь пошёл
И — обнял дерево старик
И гладил долго ствол.
— Ты вырос, вырос, сосунок,
Ты вспомнил об отце.
Ты где гулял? Сынок, сынок…
Морщины на лице!

Он погулял, он погулял
У самой крутизны.
И тоже к дереву припал —
С обратной стороны.

Часть 2

Битва спящих


Земля в огне, земля во мгле…
Фашизм приносит весть:
Нет воли к жизни на земле,
А воля к власти есть.
Восточный хаос не родит
Ни звёзд, ни высших дум.
Добрыни нет, Обломов спит,
А Тюлин пропил ум.
Приказ велит: стереть славян,
Пространство распахать!
Шумит Великий океан?
Прикладами прогнать!

Дороги дыбом. Скрип подвод.
Плач женщин, мгла небес.
Двоится блеск, излом ползёт
На Северский Донец.
На том Донце ни лечь, ни встать,
Дома без глаз и стен.
Степан загнул: — Едрёна мать! —
А Влас сказал: — Где плен?

Связной пришел среди огня —
Обугленная тень:
Стоять три ночи и три дня
И весь четвёртый день.
И полк три ночи и три дня
И весь четвёртый день
Стоял огнём среди огня
И превратился в тень.
Настала ночь…
Огонь и мрак
Змеились по полям.
Эх, закурить бы! А табак
С землёю пополам.
Табачный дым горчил, как мёд
Иль сон о санитарке.
Из тьмы ударил пулемет
На огонёк цигарки —
Так мошкара на свет валит
И на огне сгорает.
А что за сила ей велит,
Ночная тварь не знает.
Есть эта тайна у живых,
Но людям не понять:
Какая сила тянет их
Друг друга убивать.

О человеке и земле
Бытует притча ныне:
Стрелял четырежды во мгле
Стоящий на равнине.
В четыре стороны земли
Ушли четыре пули,
Однако цели не нашли
И землю обогнули.
Ждала удача молодца…
Но все четыре пули
Пришли с обратного конца
И круг на нём замкнули.
Упал герой, и нелюдим.
И счёты свёл со светом…
Земля одна, и ты один,
Не забывай об этом.

Курится кладбище, кресты,
Холмов нецелый ряд.
Блестит река, песок, кусты,
Размыты крыши хат.
Звезда последняя бледна.
Темнеют рвы по склону.
На полном фронте тишина…
Держите оборону,
Трофим Изместьев, Поздняков,
Степанчиков, Козьмин,
Ахтырский… чёрный блеск… Сивков,
Пол-Мустафы, Эмин…
Удар — по склону навскосок
Свинцовый блеск, туман,
Во рту, в ушах, в глазах песок…

В шкафу звенит стакан.
Удар — и содрогнулся дом,
Стены как не бывало.
Фугас оставил свой пролом
До самого подвала.
— Не надо, — прохрипел старик, —
Не надо столько света… —
Ему блеснул последний миг —
Не зеркало ли это?
Из уцелевшей глубины
Разрушенного дома
Оно сверкнуло со стены
Внезапно и бездонно.
В нем отразился самолет,
Калитка, Тихий Зарев.
Фугас в подвале подождёт…
Живи, Иван да Марья!..

Равнину залпы черноты
Секли, толкли, мололи.
Казалось, горные хребты
Сошлись и бьются в поле.
В ушах, и рядом, и вдали
Подземный блеск орудий.
С песком и комьями земли
Перемешались люди.
Огонь переходил в мороз,
Рыл на пустом металл.
На высоту комет и грёз
Могильный червь взлетал.
Сверкали антрацитной мглой
Горящие деревья.
В глубинных кварцах — под землёй
Ревела батарея.
У битвы не было небес,
Земля крушила землю.
Шел бой в земле — его конец
Терялся во Вселенной.

Земля толклась. Живьём скрипя,
Ходил накат землянки.
Но стихло. Жизнь пришла в себя
И уловила: танки!
— Солдат Степанчиков, убрать!.. —
Мелькнуло вдалеке
Стенанье — «Не забуду мать
родную!» — на руке.
Земля расступится вот-вот,
Мелькают траки, траки,
Свет — тьма!
Меняя пыль, плывёт
Равнинный гул атаки,
Запрыгал точками прибой
За танками на пашне.
— Отсечь пехоту!.. —
Грянул бой.
В старинный, рукопашный
Вошёл стремительно Иван
С остатками полка,
Так ниспадает в океан
Гигантская река.
Не высота страшна, а склон.
Пять дней не спал никто.
И тело зачерпнуло сон,
Как воду решето.
Они заснули на ходу
С открытыми глазами,
Не наяву и не в бреду
Залитые слезами.
Что снилось им? Какой фантом
Шел поперёк дороги?
Блеснул Ивану тёмный дом,
Мария на пороге.
У края платья сын мигал,
Как отблеском свеча,
И мать из мрака высекал,
«Ты где?» — отцу крича.
Иван вперед бежал сквозь дым,
Уже сошлись в штыки.
Жена сияла перед ним —
Из-под её руки
Он бил штыком…
Хрипенье, стон,
Уж четверым не встать.
Сошел на них огромный сон,
Что дважды два есть пять.
Как тьма, разодраны уста.
— Ура! — гремит по краю.
— За нашу Родину! За Ста…
— Степан, ты жив?
— Не знаю. —
Степану снился беглый сон:
Он над водой возник,
Поток отбрасывает вон
Его упавший лик.
Степану снилась глубина,
Недвижная веками.
Но ускользала и она
С луной и облаками.
Мелькала тьма со всех сторон,
Приклад горел в ладони…
Трофиму снился хмурый сон:
Он спит в горящем доме.
Огонь струится по глазам,
Жены нет рядом — дым.
А он кричит глухим стенам:
— Проснитесь! Мы горим! —
Бежал, как тень, среди смертей,
Огня, земли и стали.
А слёзы плачущих детей
Сквозь стены проступали.
Пространство бросить не дано,
В котором мы живём.
Объято вечностью оно,
Как здание огнём.
Долине снятся тополя,
Красавице — кольцо,
Устам — стакан, зерну — поля,
А зеркалу — лицо.
Врывалась в эти сны война,
И крови смрад, и пламя.
И та и эта сторона
Усеяна телами.
Не проходи, мой брат, постой!
Еще дрожат их руки
И воздух тискают пустой,
Как грудь своей подруги.
Еще свободный дух скорбит
Над жизнью молодой,
Душа мечтателя стоит,
Как цапля над водой.

На солнце танк горит пятном.
Скатился камень жгучий —
Танкист, охваченный огнём,
Как дом травой ползучей.
Горел танкист средь бела дня,
И догорел танкист.
Переметнулся клок огня
На прошлогодний скирд.
И мыши прыснули на свет —
Несметное число.
И дезертир за ними вслед,
Поскольку припекло.
И снова танки! Склон изрыт
Снарядами. Деревья
Бегут от ужаса. Горит
Окраина деревни.
Во тьме твоей, двадцатый век,
Не исследить печали!
В разбитом доме человек
Играет на рояле.
Так далеки от чистых нег
Военные печали.
С ума сошедший человек
Играет на рояле.
Один за всех иль против всех…
Уж стены запылали.
Полуубитый человек
Играет на рояле.
Удары сыплются вокруг —
И в клочья разметали.
Но кисти рук, но кисти рук
Играют на рояле…

Накрыл Ивана смертный дым…
И враг простер ладонь:
— Такой народ непобедим.
Но с нами Бог… Огонь!

Пришло письмо на старый дом.
Но чёрное, как снег,
Письмо изломное о том,
Что человека нет.
Ушёл из мира человек,
Оставил солнцу тень,
Огню — туман, бродяге — снег,
А топору — кремень,
Осенней буре — листопад,
Долине — тишину,
Слезам — платок, звезде — закат,
Ночному псу — луну.

Часть 3

Зеркало


Распахан танками Восток
И город Тихий Зарев.
Иван-да-Марья жил цветок,
Осталась только Марья.
Во мгле оплакала она
Горючую разлуку.
И скоро солнце и луна
Позолотили муку.
Дом пустовал с того утра —
Угроза прихотлива.
Фугас окрестных три двора
Опустошил без взрыва.
А на стене, как божий свет,
Забрезжило зерцало.
Взорвётся бомба или нет?
Но истина молчала.
Мелькали в зеркале века.
И плыл планетный шар,
Метель, холмы и облака,
Берёза и анчар.
Кривой монгол, стальной тевтон
Легли на нём слоями.
Повёл на Родину масон
Огромными ноздрями.
И отразился декабрист,
И с топором студент,
Народоволец и марксист,
И тот интеллигент,
Перед которым, заблистав
В тумане золотом,
Возник изысканный жираф:
— Россия, твой фантом! —
Сошел Февраль, вскипел Октябрь
Гранёными зрачками.
Погнало пенистую рябь
По зеркалу клочками.
Уму и поиску ломоть
Продиктовал веленье:
Стране закон, идее плоть,
Искусствам направленье…
Страна в огне, страна во мгле,
Фашизм приносит весть:
Нет воли к жизни на земле,
А воля к власти есть.

Поразрешётился весьма,
Погнулся русский двор.
Мелькали галки сквозь дома,
А танки — сквозь забор.
Пришла соседка: — Ой, беда!
Я видела: живьём
Мертвец Иван идёт сюда.
Он близко — за холмом. —
Мария кинулась навстречь
Дорогой распростёртой.
И полилась живая речь:
— Живой ты али мёртвый?
Коли живой, то прикажи,
Чем утолить тебя?
А коли мёртвый, то скажи,
Чем исцелить тебя?

Не плачь, любезная жена!
Супруг бежал из плена.
Земля одна, и ты одна,
И встреча сокровенна.
Опасный путь ему лежал.
Скрываясь от погони,
Он из-под Харькова бежал
С проводником в вагоне.
Где тот безвестный проводник —
Иван вослед не глянул.
Как тень в зерцале он возник
И тенью так и канул.

Иван сказал: — Молчи, жена.
Иван своё возьмёт,
Подай зеленого вина —
Узнаю: жив аль мертв.
Не причитай — недолог срок,
Не тяжели души.
Но чтобы голос твой не смолк,
О сыне расскажи.

Блеснуло Марьино кольцо
Или на солнце камень —
Ударил в пыльное лицо
Далёкий ложный пламень.
Иван прикрыл рукой глаза,
А во поле сверкает.
— Откуда свет? Смотреть нельзя!
— То зеркало сияет.

Из уцелевшей глубины
Невидимого дома
Оно сияло со стены
Неверно и бездонно.

— А ведь под зеркалом тайник, —
Сказал Иван.
— О, боже!
Ты там взорвёшься сей же миг…
— Иль позже. А надёжней
На свете места не найдёт
Сам черт наверняка.
Туда никто не подойдёт…

Но подошёл Лука.
Чихая, он залез в пролом.
— Эхма, пропала хата! —
Потрогал бомбу сапогом
И сел напротив брата.
Про то, как счастию в дыму
Посильное воздал,
Наврал с три короба ему,
А может, нагадал.
— Я у троцкиста был спьяна,
А может, у софиста.
Кабы я знал, что жизнь одна!
Обоих чкнули быстро.
Кровь на аршин ушла с лица,
Но говорю: «Есть снимки,
Великий кормчий — друг отца,
Он с ним бежал из ссылки».
Туда-сюда взялись листать
Историю времён.
Тоска. Я жду, и что же! Глядь:
Ко мне заходит — Он!
«Как жизнь, голубчик?» — Ничего.
«Послушай, — говорит, —
Я знаю брата твоего:
Испания, Мадрид —
Всё проворонил, негодяй,
Хотя и был орёл.
Ты брату так и передай…
Иди».
И я пошёл
Заре навстречу и судьбе…
Так вот, прости, братан,
Я проболтался о тебе…
— Донёс? — сказал Иван.
Лука вздохнул: — Я известил…
И тень его исчезла.
Эсэс огулом оцепил
Опасливое место.
— Пиши, Лука, — сказал эсэс, —
Такое: «Выходи,
Или твоим не жить!» Вот здесь,
Ребенку на груди.
— Хитро придумал басурман,
Но крик подать не хуже.
— Письмо есть мистика, болван! —
Оно приводит в ужас.
Сошла к Ивану тень в пролом.
— Владимир? Вот те на! —
А по Владимиру углём
Кривые письмена.
Иван всё понял: час настал,
Иному и не быть.
Ребёнок мысли угадал
И медлил уходить.
— Отец, возьми, он был со мной,
И протянул кинжал.
— Он… деревянный!
— Нет, стальной! —
Родитель задрожал.
Чужие слышались шаги,
Он деревяшку поднял.
— Святой простак… Побереги! —
Поцеловал и отдал.
Обочь фугас дремал в пыли.
Казалось, только тронь —
И полыхнет из-под земли
Спрессованный огонь.
— Я не хочу нисколько жить! —
Заплакал мальчик звонко
И стал о бомбу колотить…
О, кулачки ребёнка!

Прощай, родная сторона!
Дай горсть от милой пыли.
Блеснула в зеркале спина,
Ивана уводили.
Не плачь, жена. Любовь горда!
Увидимся ли снова?
Но жизнь сказала: никогда!
Печально это слово.
К нему ключей не подобрать
И лбом не прошибить,
Умом упорным не понять,
Но сердцем не избыть.
Загадка сфинкса и числа,
Обмен или обман.
Оно для старости — скала,
Для юности — туман.
В нём слёзы первые любви
И брачный стон наутро.
Напрасны жалобы твои,
Пришедший ниоткуда.
Стоит раздумье на пути
Встревоженного духа,
Как будто бьётся взаперти,
Стекла не видя, муха.

Луку с овчарками сыскал
Немецкий комендант
И триста марок отсчитал
За брата и талант.
Тут призадумался дурак
И мрачно стукнул по лбу:
— Цена известна, коли так,
Но лучше дайте бонбу.
Она без дела всё равно.
— Зачем?
— Для обороны. —
Желанье русское темно,
Но каковы резоны!
И в честь германского ума
Он снова стукнул по лбу:
— Иметь желательно весьма
И грамотку на бонбу. —
Судьба играла иль момент?
Спокойно комендант
На бомбу выдал документ,
Поскольку был педант.
Извлечь фугас из-под земли,
Из отчего подвала
Луке саперы пособли
За самогон и сало.
Добро, законное почти,
Взвалил он на подводу.
— Я благодарствую!.. Пади! —
Огрел коня — и ходу.
Его поток пространства гнал,
Поток тоски и света.
Он Лизавету поминал…
Пустое, Лизавета!
Позавалился ястребок
За Северский Донец.
Позакатился перстенёк
В неведомый конец.
Слова Луки — сплошной туман,
Любовь Луки — татарник.
Война ветвила ваш роман,
Как северный кустарник.
Дремал забытый хуторок
У самого обрыва.
Внизу, как тихий говорок,
Река толклась лениво.
Замолк у крайнего окна
Тягучий скрип колес.
Встречай, военная жена!
Лука добро привёз.
— Чего ты хочешь, волчья сыть? —
Лука сказал: — Лопату!
Хочу себя оборонить.
Давай и ты за хату.
— Взорвется бонба или…
— Цыц! —
Застрявшая ромашка
Блеснула меж колёсных спиц.
Жена вздохнула тяжко.
И, обрывая белый цвет,
На бомбу говорила:
— Да или нет, да или нет? —
В глазах её рябило.
Число всегда рябит. Оно
Пустое, Лизавета!
Ему предела не дано,
И ты не жди ответа.
Люби за синие глаза,
За белое лицо.
Люби за то, за что нельзя,
И плюнь через плечо.

Он проложил подземный ход
Из погреба к фугасу.
Зарылся в землю, словно крот,
И дожидался часу.
— Ты посади поверх цветы! —
Решил он торовато. —
На свете трое: я и ты,
И… — он увидел брата.
Рукой прикрыл свои глаза,
А во поле сверкает,
— Откуда свет? Смотреть нельзя!
Аль зеркало сияет? —
Из уцелевшей глубины
Невидимого дома
Оно сияло со стены
Неверно и бездонно.
Дохнула с зеркала гроза,
И брата тень шагнула,
И заслонила небеса
Гигантская фигура.
Но искажённые черты
Ушли в поля и пашни.
— Да, только трое: я и ты… —
Она вскочила: — Наши! —
Лука на слитный гул и ход
Из-под ладони глянул:
— Ну, слава богу! Русь идёт…
И в тёмный погреб канул.

Прошёл на Запад шум шагов,
На край иной земли.
Померкли языки штыков,
И вишни расцвели.
Был полк вином победы пьян
И верностью подруг.
Пришёл Степанчиков Степан,
Но без обеих рук.
Пропали руки на войне,
Остались от стенанья
На левой культе только «Не…»
— Вот образ отрицанья!

Победа! Сталин поднял тост.
Возник перед зерцалом.
«Я пью!..» — ему он произнёс
И чокнулся бокалом.
И гром по свету разнесло.
Я видел Русь с холма:
Мария плакала светло,
И строились дома.
Поэма презирает смерть
И утверждает свет.
Громада времени, вперёд!
Владимир, твой черёд.

Из Сталинградской хроники

ПОСВЯЩЕНИЕ


Сотни бед или больше назад
Я вошёл в твой огонь, Сталинград,
И увидел священную битву.
Боже! Узы кровавы твои.
Храм сей битвы стоит на крови
И творит отступную молитву.
Я молюсь за своих и чужих,
Убиенных, и добрых, и злых.
Но когда человек убивает,
Он становится зверя страшней
В человеческом доме страстей;
И мне жаль, что такое бывает.
Кто я? Что я? Зегзица огня.
Только знаю, что, кроме меня,
Эту битву никто не закончит.
Знаю: долго во имя любви
Мне идти по колено в крови
Там, где тьма мировая клокочет.
Волга, Волга — текучая твердь!
Начинается битва, где смерть —
Явь и правда особенной жизни.
Поднимаю свой голос и зрак:
Отче! Я в Твоей воле… Итак,
Посвящаю поэму Отчизне.

1995

СВЯЗИСТ ПУТИЛОВ


Нерв войны — это связь. Неказиста,
Безымянна работа связиста,
Но на фронте и ей нет цены.
Если б знали убогие внуки
Про большие народные муки,
Про железные нервы войны!
Принимаю по русскому нраву
Я сержанта Путилова славу.
Встань, сержант, в золотую строку!
На войне воют чёрные дыры.
Перебиты все струны у лиры…
Ужас дыбом в стрелковом полку.
Трубку в штабе едва не пинали.
Связи нет. Два связиста пропали.
Полегли. Отправляйся, сержант!
Полз сержант среди огненной смази
Там, где рвутся всемирные связи
И державные нервы шалят.
Мина в воздухе рядом завыла,
Тело дёрнулось, тяжко заныло,
И руда из плеча потекла.
Рядом с проводом нить кровяная
Потянулась за ним, как живая,
Да и вправду живая была.
Доползло то, что в нём было живо,
До смертельного места обрыва,
Где концы разошлись, как века.
Мина в воздухе снова завыла,
Словно та же была… И заныла
Перебитая насмерть рука.
Вспомнил мать он, а может, и Бога,
Только силы осталось не много.
Сжал зубами концы и затих,
Ток пошёл через мёртвое тело,
Связь полка ожила и запела
Песню мёртвых, а значит — живых…
Кто натянет тот провод на лиру,
Чтоб воспеть славу этому миру?..
Был бы я благодарен судьбе,
Если б вольною волей поэта
Я сумел два разорванных света:
Тот и этот — замкнуть на себе.

1995

КОМСОМОЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ — КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ


Гвозди-вести — не слухи войны
Командирам на фронте важны,
Уж потом они кости кидают.
Вот солдата призвал генерал:
— Ганс, ты щи у Ивана хлебал.
Что у русских?..
— Они заседают.
— Быть не может!..
ОДИННАДЦАТЬ РАЗ
Гром атаки развалины тряс.
Гасит Волга чужие снаряды.
Поднимаю спустя много лет
Протокол заседанья на свет:
«Осень. Рота. Завод «Баррикады».
«— Первый долг комсомольца в бою?»
«— Грудью встать за святыню свою».
«— Есть причины, когда он уходит?»
«— Есть одна, но неполная: смерть…»
Молодой современник, заметь:
Высота этих строк превосходит
Письмена продувных мудрецов,
Не связавших начал и концов
В управлении миром и богом…
Ганс, — гранату! В двенадцатый раз
Гром атаки руины потряс,
Но в тринадцатый вышел нам боком.
Рус, сдавайся! Накинулся зверь…
Комсомол не считает потерь,
Ясный сокол ворон не считает!
По неполной причине ушёл
Даже тот, кто писал протокол…
Тишина на тела оседает.
Но в земле шевельнулись отцы,
Из могил поднялись мертвецы
По неполной причине ухода.
Дед за внуком, за сыном отец,
Ну а там обнажился конец,
Уходящий к началу народа.
Вырвигвоздь, оторвиголова,
Слева Астрахань, справа Москва,
Имена сквозь тела проступают…
— Что за пропасть! Да сколько их тут!
Неизвестно откуда растут.
Ганс, назад! Пусть они заседают!..

1984

Путь Христа

Часть 1

Детство


Памятью детства навеяна эта поэма.
Встань и сияй надо мною, звезда Вифлеема!
Знаменьем крестным окстил я бумагу. Пора!
Бездна прозрачна. Нечистые, прочь от пера!

Всё началось со свободы у древа познанья
И покатилось, поехало в даль без названья.
Всё пошатнулось, а может, идёт напролом
В рваном и вечном тумане меж злом и добром,
Пень да колода, и всё ещё падает в ноги
Мёртвое яблоко с голосом: будем как боги!
Эй, на земле, где кусает свой хвост василиск!
Славен Господь! Он пошёл на Божественный риск.
Так говорят небеса и преданья святые…
Старый Иосиф женился на юной Марии.
Время приспело, явился ей ангел во сне,
Благовещая, как голубь в открытом окне,
Что зачала она веяньем Духа Святого
Божьего Сына — Спасителя рода людского.
В ночь Вифлеема на землю грядёт Рождество
Божьего Слова — Спасителя мира сего.
Милостью свыше Иосиф на деве женился,
Блюл её святость, но вскоре как муж усомнился.
Чашу пустую поставит она пред собой
И наполняет по капле водой дождевой.
С тайною радостью смотрит на полную чашу,
Будто в ней видит счастливую жизнь — но не нашу.
Мимо проходит, как будто он ей незнаком,
Ходит и водит по нёбу сухим языком.
То весела, то грустна, то смеётся, то плачет.
Очи потупит и думает… Что это значит?
Было ему летней ночью виденье во сне,
Ангел явился, как голубь в открытом окне,
И возвестил, что Мария чиста и невинна,
Скоро она станет матерью Божьего Сына,
Божьего Сына — Спасителя мира сего.
В ночь Вифлеема на землю грядёт Рождество.

Час Назарета склонился в почтенной печали.
Помер старейшина — плотнику гроб заказали.
Только Иосиф лесину во двор заволок,
Ангел явился и молвил: — Исход недалёк! —
Плотник с бревном, дева с милостью — так и бежали.
Груди Марии, как в мареве горы, дрожали.
И наконец под звезду Вифлеема вошли,
Но в Вифлееме приюта нигде не нашли.
И во хлеву, на соломе, она разрешилась
Чудным младенцем… И ангелы пели: — Свершилось!

Встала корова, качая тугим животом,
И облизала младенца сухим языком.
Свет через крышу наутро младенца коснулся,
И засмеялся младенец во сне, и проснулся.
И, головой задевая коровьи сосцы,
Вышел наружу, где солнце, полынь и волчцы.
С правой руки Дух Святой, его ангел-хранитель,
С левой руки дух лукавый, его искуситель.
Белый Пегас расправляет седые крыла,
Чёрная зависть гуляет в чём мать родила.

Встали волхвы перед ним с дорогими дарами
И поклонились ему в три ручья бородами.
— Боже! — сказали. — Тебе посылает дары
Тот, кто один выпрямляет сердца и миры.
Да не пройдёт наша первая встреча бесследно.
Ладан убог, миро бледно, а злато победно.
В ладане бог, в мире участь, а в злате весь мир,
Так говорит наше Солнце — восточный кумир.—
Оком окинул младенец светло и сурово
Мудрых волхвов и увидел от Духа Святого:
Ладан и миро прозрачны, а злато темно.
Злато он тронул рукой — превратилось оно
В чёрные угли и пепел… Волхвы онемели.
Глухо об этом священные кедры шумели.
Но, уходя, старцы деве шепнули тайком:
— Красное солнышко скажется только потом…—
Три пастуха подступили с простыми дарами
И поклонились ему в три волны бородами.
— Чадо! Прими эти образы жизни простой:
Посох и дудка, и жертвенный агнец святой.—
Глянул младенец на образы мира простого
И улыбнулся от сердца и Духа Святого.
Агнца коснулся — и агнец вознёсся туда,
Где замерцала густая, как млеко, звезда.
И пастухи полюбили Христа, как умели…
Долго об этом священные кедры шумели.

— Рано ты встал! — Мать погладила сына рукой,
Нежная ласка навеяла тихий покой.
Звон топора раздавался на тихом закате:
Плотник Иосиф рубил колыбель для дитяти.
Мать спеленала дитяти в тридевять земель,
Мать уложила дитяти в постель-колыбель,
Мать напевала ему колыбельную песню,
И растекалась она по всему поднебесью.

ХРИСТОВА КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Солнце село за горою,
Мгла объяла всё кругом.
Спи спокойно. Бог с тобою.
Не тревожься ни о ком.
Я о вере, о надежде,
О любви тебе спою.
Солнце встанет, как и прежде.
Баю-баюшки-баю.

Солнце встанет над землею,
Засияет всё кругом.
Спи, родимый. Бог с тобою.
Не тревожься ни о чём.
Дух Святой надеждой дышит,
Святость веет, как в раю,
Колыбель твою колышет…
Баю-баюшки-баю.

Веет тихою любовью
В небесах и на земле.
Что ты вздрогнул? Бог с тобою.
Не тревожься обо мне.
Бог всё видит и всё слышит,
И любовью, как в раю,
Колыбель твою колышет…
Баю-баюшки-баю.

Ирод прознал от лазутчика мира сего,
Что в Вифлееме родился соперник его,
И повелел всех младенцев казнить до едина.
Долго в Египте родители прятали сына…
Сладко он спал под деревьями с шапками гнёзд
И на песке у костра, под мерцанием звёзд.
Утром родители видели: мальчик играет,
Дым от костра самосильной рукою хватает.
А бедуин, наблюдая за детской игрой,
Грустно сказал: — Жизнь и дым не удержишь рукой.
Пусто в конце, хоть и густо бывает в начале.
Нет ничего… — И слова бедуина пропали.
Детство играет, как ветер зелёной травой,
Солнце и месяц играют его головой.
Белых, и сизых, и дымчатых роз воркованье,
Птиц милованье его наполняет сознанье.
Выйдет в пустыню и смотрит на солнце в упор,
И в Назарете про мальчика ходит сыр-бор.
— Сын у Иосифа — чудище. Смотрит на солнце,
Глаз не отводит, как узник в цепях от оконца.
Если он смотрит на солнце, то может смотреть
Даже на Бога, на правду, на снег и на смерть…
Пять ему минуло лет в захолустном местечке.
Мальчик в субботу трудился на солнечной речке.
Вылепил глиняных птичек, а дети глядят.
Птички как будто живые — вот-вот улетят.
Это увидел сосед и, моления бросив,
Стал колотить в бедный дом, где молился Иосиф.
— Слушай, Иосиф, что выкинул мальчик опять,
Вылепил птичек и хочет, наверно, продать.
Тяжко подумать. И это в святую субботу!
Несусветимо! И нет на него укороту.—
Бедный Иосиф на речку пошёл и, узрев
Несусветимое, впал против сына во гнев.
Мальчик не слушал, глаза его странно блестели.
— Птицы, летите! — он крикнул, и те улетели.

Мальчик сидел у воды на кремнистой гряде
И созерцал паука, что скользил по воде.
Плавно скользил, а под ним, позлащённая светом,
Бездна зияла — паук и не думал об этом.
Вздох паука на мгновенье напряг тишину,
Склюнула рыба его и ушла в глубину.
Мальчик глядел и не видел… И легче эфира
Было скольженье по глади бездонного мира…

Было однажды виденье средь белого дня.
В образе странника, пыль против ветра гоня,
Дьявол принёс ему зеркало во искушенье.
Мальчик пощупал рукою своё отраженье.
— Господи! Кто это? — он произнёс наконец.
— Царь Иудейский! — А где его царский венец? —
Странник ответил уклончиво: — Где-то в пустыне,
Где первородная пара блуждает поныне,
Где с караваном в Египет бежал твой отец,
Где-то в пустыне растёт твой терновый венец…—
Мальчик отпрянул — на зеркало пламя упало
И раскололо его, и виденье пропало.

Ратные люди играют огнём и мечом.
Мирное детство играет весёлым мячом.
Дети мячом запустили в Христово оконце,
Он поглядел и увидел, что мяч — это солнце.
Мяч на лету загорелся — горящим мячом
Детство играло — всё было ему нипочем.
День отдыхает в тени золотого кумира,
Дьявол играет горящей изнанкою мира.

В камешки дети играли вечерней порой,
Только Христос увлечён был другою игрой.
В небо глядел, и в глазах у него полыхало.
Белыми звёздами синее небо играло.
Дети его окликали. Он в небо глядел.
В серые камешки с ними играть не хотел.
Дети на крыше играли — один оступился,
Пал на кремнистую землю и насмерть разбился.
Звёзды и камни стремглав поменяли места.
Все убежали, оставив на крыше Христа.
И на него накатилась хула Назарета:
открытки с края бездны смотреть — Ты его с крыши столкнул и ответишь за это! —
Мальчик сказал по убогости мира сего:
— Это судьба. Я не сталкивал с крыши его.—
Но зашумела сильнее толпа Назарета:
— Ты заказал долго жить и ответишь за это! —
Он не ответил и молча на землю сошёл,
Встал подле мёртвого тела и руку возвёл:
— Встань и скажи, что тебя я не сталкивал с крыши!.. —
Встал жив-здоров и сказал, словно молния свыше:
— Ты не столкнул меня с крыши, а поднял с земли!.. —
Чудные эти мгновенья людей потрясли,
Только старейшины дело не так разумели…
Долго об этом священные кедры шумели.

Звонкая птица пила заревую росу.
Мальчик набрёл на большой муравейник в лесу.
Напоминал муравейник по сущему виду
Шапку волхва или в знойных песках пирамиду.
Всяк, кто видал в неустанном труде муравья,
В сердце сказал: «Все мы, Господи, люди твоя».
Плотная жизнь копошится, кропает, хватает,
Разум блестит, но дыханья ему не хватает.
Глядя на это, вздохнула простая душа:
— Божья премудрость построила дом — и ушла…
Часто детей собирал он в долине чудесной
И говорил им о жизни земной и небесной…
— Вы постояльцы на этой земле и окрест.
Дом ваш на небе! — и поднял на небо свой перст.
Мальчики слушали и принимали сурово.
Девочки слушали, не понимая ни слова,
И загляделись в его голубые глаза.
Тут-то и села на палец ему стрекоза.
И захихикали девочки, и зазвенели.
Он замолчал, а они на него не смотрели.
Гневно сверкнули его голубые глаза,
Он поглядел и увидел: сидит стрекоза!
И засмеялся, как лёгкий земной постоялец:
— Экие женщины! Вам покажи только палец!

— Я научу тебя буквам, — учитель сказал. —
Аз — это первая буква, начало начал.—
Мальчик спросил у него: — Что такое начало?..—
И от вопроса учитель смутился немало.
— После узнаешь, — учитель помедля сказал. —
Всё в этой книге! — и книгу ему показал.
Мальчик взял книгу, раскрыл и от Духа Святого
Вслух прочитал до конца, и последнего слова.
Вырвал из книги конец и сложил из листа
Легкий кораблик — весёлый кораблик Христа.
И зашумели в долине священные кедры.
И подхватили кораблик воздушные ветры.
И на ручей опустился кораблик Христа.
Лёгкий ручей передал его речке, а та
Сильной реке, а река понесла его в море,
В синее море, где волны шумят на просторе.
В книге судеб одного не хватает листа.
В море гуляет счастливый кораблик Христа…
Старый учитель вздохнул и привёл изреченье:
— Знаешь ты больше меня, но продолжим ученье.

Плотник Иосиф привык к своему ремеслу,
Знал, как себя, и топор, и тесло, и пилу.
Даже в субботу в его голове то и дело
Что-то ходило, стучало, звенело и пело.
Плотник тесал, и бежало тесло по доске,
Стружки чудно завивались, как след на реке…
Так вот учитель в уме, как в раю созерцанья,
Посох Закона стругает из древа познанья.
Странно он рубит и тешет, и тонко берёт,
Лишние щепки летят и в огонь, и в народ.
Речи ведёт от корней до небесной макушки,
Гладко речёт, а слова завиваются в стружки.
Кажется, сам он — Закон, а не посох при нём,
Сам он — познанье, а древо почти ни при чём.
Так вот и люди: молились, божились, судились,
Каялись, знались, хвалились, клялись, говорились.
Слово тесалось — и ложью оно завилось…
Глядя на это, впервые заплакал Христос.

Череп Голгофы глядит на звезду Вифлеема.
Это не страшно. На черепе дремлет поэма.

Отрок двенадцати лет, как святой пилигрим,
Шёл по разбитой дороге в Иерусалим.
На придорожном дубу прозябала омела.
Дуб засыхал, но омела ещё зеленела.
Силы в нём падали, мощный огонь дотлевал.
Ветку омелы задумчивый отрок сорвал.
Мать и отец поджидали его на дороге.
Солнце сияло. Они говорили о Боге…

В городе праздник, молитвы и тёмная жидь,
Блеск благолепья, и нечем уже дорожить.
Сын запропал. Проискали три дня и три ночи.
Бедная матерь проплакала ясные очи.
Полуслепые от горя, явились во храм.
Плавал светильник. Курился глухой фимиам.
Сын их сидел супротив седовласых пороков
И разъяснял им Закон и реченья пророков.
Старцы дремали, и посохи сон стерегли.
Старцы кивали, но речи понять не могли.
В речи разумной святые огни зазияли:
— Книжники вы, и всегда вы на правду зевали.
Совесть ходячую гнали из храма взашей,
В мёртвую букву глядели — не в корень вещей!.. —
Старцы вскочили, и посохи стукнули разом:
— Речи твои превышают наш возраст и разум,
Благо тебе! Но о нас говорить не спеши.
В корень вещей мы глядели очами души,
Соками душ мы святые молитвы питали…—
Юный Христос отвернулся в тяжёлой печали.
И, покидая в глубоком безвременье храм,
Бледную ветку он бросил к старейшим ногам:
— Вот на раздумье о соках души и омеле!..—
Грозно об этом священные кедры шумели.

Эй, на земле, где целуют друг друга во зло!
Славен Господь! Он идёт! Его детство прошло.
И ничего не оставило людям на свете,
Кроме святого трилистника: Будьте как дети!
Только о детстве священные кедры шумят,
Только о детстве небесные громы гремят.

ПРИМЕЧАНИЯ

Ирод (Великий) — царь иудейский.

«Мяч на лету загорелся — горящим мячом Детство играло…» — Доныне на островах Индонезийского архипелага жители играют в футбол горящим мячом. До сих пор символ Божества люди пинают ногами.

Часть 2

Юность


Над Иорданом плакучая ива склонилась,
Плачет о юности, что на веку ей приснилась.
Юность Христа затерялась в Божественной мгле
И не оставила явных следов на земле.
Можно идти по наитью… Поэма, в дорогу!
Звёзды сияют, и каждая молится Богу.
Перекликаются птицы в благой тишине.
Отрок тринадцати лет улыбнулся во сне.
Отроку снится: он — Бог, он — Сиянье сияний,
Он — Красота красоты, он — Зиянье зияний.
Он может всё… Он не может почти ничего!
Он — человек, плоть зыбучая мира сего.
Тяга земли, как железо в крови, его держит.
Солнце в тумане. Божественный сон еле брезжит.
Отрок очнулся, как муха в глухом янтаре.
В доме тревога. Иосиф на смертном одре.
Чует страдалец: земля раскрывает объятья.
Рядом Мария, Христос и библейские братья:
Бледные отпрыски древних высоких кровей.
Чует Иосиф: уходит душа из ноздрей.
Жизнью своей дорожа, он боится расплаты.
Взгляд устремил на Христа, словно пламень косматый.
— Я умираю… За что? За кого? За тебя?
— Ты не умрёшь за Меня, ты умрёшь за себя!
Молвил Христос. И старик, пожелтев от печали,
Долго молчал. Все стояли и тоже молчали.
— Кто ты и что ты? — Иосиф спросил наконец. —
Матери даже неведомо, кто твой отец.
Ты — сирота, хоть и рос под моею рукою.
Я называл тебя сыном, забывшись порою.
Часто мне спать не давала, как нежить в ночи,
Тайна благого семейства… Мария, молчи! —
Мать, как зарница небесная, затрепетала.
— Не богохульствуй, Иосиф! — она прошептала,
И продолжала беззвучно шептать и шептать:
— Кто бы ты ни был, сынок, я всегда твоя мать… —
Шепот по воздуху плавал, как пух, невесомо,
Но отдавался в Христе пуще всякого грома.
— Мати, молчи! — вспыхнул голос его и потух.
Мать замолчала. И братья молчали вокруг…
«Бредил ли он?..» — размышляли библейские братья,
Тело отца отпуская в земные объятья.
Глухо об этом скрипела вселенская ось
И завывали пещеры, пустые насквозь.
Глухо псалмы распевали пещеры Кумрана,
Только о том прокуратору знать ещё рано.

Римская спесь на державную ногу тверда.
Понтий Пилат был спесивым и твёрдым всегда.
Службу тянул на Востоке покамест как всадник,
Патрицианской сандалии стоптанный задник.
Тайный лазутчик донёс, что бродячий зилот,
Некий Варавва, в пустыне смущает народ.
Речи пустые ведёт о каком-то Мессии,
Злобно при этом бросая угрозы косые:
«Мир, трепещи! Твоё золото в наших руках!..»
Рим не трепещет. Он знает, что делать и как!
Понтий Пилат разумел своё место и время,
А посему был решителен. — Конница, в стремя!

Каждый пророк золотыми словами богат.
Рыжий Варавва словами слегка рыжеват.
Но под его болтовню о Мессии грядущем
Двое подручных в толпе промышляли о сущем.
Отрок в четырнадцать лет на кочевье глухом
Слушал пророка, но думал совсем о другом.
— Это пустое! — он молвил в небесной тревоге.
— Это мне снится! — и двинулся прочь по дороге.
Трепет пустыни в его отозвался груди.
Облако пыли — и всадник Пилат впереди.
Топот всё громче, и вот вся пустыня трепещет.
Всадник всё ближе, и солнце на всаднике блещет.
Всадник всё выше, и поднял коня на дыбы:
Лунами в небе сверкнули копыта судьбы.
— Мальчик, беги! — крикнул всадник. И мимо, и мимо
С гиком промчалась железная конница Рима.
Отрок остался на месте молитву шептать.
Конница стала толпу и пророка топтать.
Травы горючей пустыни расти перестали.
Кони, и люди, и солнце, и месяц устали,
Боги устали… Пора возвращаться назад.
Бросил Пилат на прощанье рассеянный взгляд
И проронил, забывая побоище разом:
— Кончено дело! Пора приниматься за разум…—
Отрок остался один. Всё в пустыне мертво.
Облако пыли от конницы скрыло его.
Где-то пугливо всплакнула забытая птаха.
Он обошёл безответное лежбище праха.
Жертвы двойного обмана молчали пред ним,
Жертвы воров и закона, чей мир стал иным.
Он прокусил свой мизинец, и каплей кровавой
Он оросил то, что было недавно Вараввой.
Ожил Варавва и долго себя осязал
Ловкими пальцами вора. Вскочил и сказал:
— Смерть мне приснилась. Воистину я не покойник! —
Отрок спросил: — А ты веришь в Мессию, разбойник?
Тот усмехнулся и, руку на грудь положив,
Твёрдо ответил: — Я верю тому, что я жив,
Даже тому, что есть ты и что мы человеки.
Как тебя звать? — Иисус. — Я запомню навеки
Имя твоё. Может быть… — он вздохнул и побрёл
Вдаль по дороге, но счастья нигде не обрёл.
Отроку мнилось, что явится в мир преходящий
Новый пророк и что этот пророк — настоящий.
Глухо об этом скрипела вселенская ось
И завывали пещеры, пустые насквозь.

Тайна Мегиддо зарыта в былом и грядущем,
Но иногда открывается мимо идущим.
Город мерцал и манил, как видение в зной.
Отрок пятнадцати лет проходил стороной.
С правой руки Дух Святой, его ангел-хранитель,
С левой руки дух лукавый, его искуситель.
Тёмная трещина слева его обошла
И зазияла, и плотным огнём обожгла.
Тридцать три века наружу взошли из забвенья
И населили идущее мимо мгновенье.
Тридцать три века, шагая на месте, прошли.
Тридцать три искры насквозь этот город прожгли.
Солнце Египта сражалось с луной Вавилона.
Пыль и цари осаждали врата Соломона.
Вдовы от страха шарахались тени своей.
В знойной пустыне годами снежил суховей.
Горы от ужаса падали в Мёртвое море.
Камень крошило паденье, как нищего — горе.
Лаяла нежить. Как волк, завывала овца.
Зверь не скрывался и сам выбегал на ловца.
Гордая юность в сердцах восклицала средь битвы:
«Смерть от оружья прекрасней вечерней молитвы!»
Плавало солнце, как жертва в священной крови.
Поле сраженья парило, как ложе любви.
Справа налево зловещая птица срывалась.
В плоть наизнанку душа на земле одевалась.
Рана Мегиддо зияла седой глубиной.
Мир безнадёжно застрял в этой ране ногой.
Плачь, сирота, как озябший кулик на болоте!
Плачь и молись, как стрела на последнем излёте!
С чёрными маками путал прохожий не раз
Чёрные раны пустых человеческих глаз.
Мёртвые руки хватали Христа за одежды,
Мёртвые зраки ловили в нём искру надежды.
«Важно ли это? — он молвил, идя стороной… —
Битвы земные чреваты небесной войной,
Люди с оружьем выходят из женского лона
И направляются в сторону Армагеддона…»
Грозно об этом скрипела вселенская ось
И завывали пещеры, пустые насквозь.

Бывший наёмник, в душе проклиная дорогу,
Шёл на Дамаск и хромал на военную ногу.
Старый бродяга, он ветром и дымом пропах,
В цапких репьях, как святая святых в черепах.
Сабельный шрам на щеке багровел неизменно,
И на губах выступала кровавая пена.
Он побирался, войну обходя стороной,
В узкие двери стучался разбитой ногой.
Смирный народ не любил незнакомого шума.
— Кто там стучится? — Война! — отвечал он угрюмо.
Бедный народ подавал, дорожа тишиной.
Мир подавал: он хотел рассчитаться с войной.
Нищий бродяга ни разу не вспомнил о Боге,
Шёл на Дамаск и хромал, словно пыль на дороге.
В тихой глуши он заметил Христа невзначай.
— Мир тебе, юность! А мне что-нибудь да подай!..—
Скошенный шрам багровел на щеке очевидно:
Кровная заповедь тень свою бросила, видно.
Юный Христос разглядел его рваную суть:
— Мир ни при чём. А тебе я подам что-нибудь.
Видно, забыл ты, сражаясь в крови по колено,
Что на земле людям жить подобает смиренно.
Вера твоя захромала в кровавом бою.
Жаль мне тебя и скрипучую веру твою…—
Выбрал дубок и тесал от корней до макушки —
Подал костыль, отряхая последние стружки.
— Это тебе на постылые ночи и дни.
Путь твой далёк. Но не дальше идущей ступни.—
Вспомнил бродяга свой путь и залился слезами,
А подаянье отметил такими словами:
— Есть чем поправить мою подорожную стать!
Есть чем в пустыне тоску и гиен отгонять!..—
Голос в пустыне звучал одиноко и сиро,
Это скрипела военная косточка мира.

Жизнь в Назарете стоит, как в колодце вода.
Вкус этой жизни никто не ценил никогда.
Северный житель снаружи похож на еврея,
Произношенье всегда выдает назарея:
Так жар и пот выдают нутряную болезнь,
Иль трагедийные хоры — козлиную песнь.
Как говорили бывалые люди на свете:
Кроме худого, что доброго есть в Назарете?
Слава о юноше, словно павлин поутру,
Резко кричала. Она не пришлась ко двору.
Вышел из дому Христос и увидел в тревоге:
Ветер опавшие листья метет по дороге.
Вышел из дому Христос и услышал с тоской:
Люди о нём толковали за чашей мирской:
«Встанет как столп, а в глазах его что-то играет.
Смотрит — не смотрит, а душу насквозь пробирает.
Кто он такой?..» И открыл на прощанье Христос,
Кто он такой… Но слова его ветер унёс.
Люди слыхали, как листья по ветру свистели.
Больше они расслыхать ничего не успели.
Люди видали, как пыль оседала вдали.
Больше они разглядеть ничего не смогли.
В серые дни, в непроглядные долгие ночи
Бедная матерь проплакала ясные очи.
Вспомнила мать, как волхвы ей шепнули тайком:
«Красное солнышко скажется только потом».
Мать напевала свою безответную песню,
И растекалась она по всему поднебесью.

ХРИСТОВА ПОДОРОЖНАЯ

Звёзды падают от грозной Божьей поступи.
Слёзы каплют на мои колени, Господи!

Я сижу перед окошком одиношенька,
И в глаза мои пылит его дороженька.

Путь-дороженька отецкой сиротинушки
Затерялася в неведомой старинушке.

Я проплакала свою святую кровушку,
Только негде преклонить ему головушку.

Где-нибудь сидит на камне-перекатушке,
А на камне том местечка нет для матушки.

Подле-около погибель обстолпилася,
И в чело сухая терния вцепилася.

И глядят ему в глаза ночные совушки…
Нет местечка для меня в его головушке.

Упадите, мои слёзыньки кровавые,
Не на долы, не на горы величавые,

Не на малую шатучую тростинушку,
Упадите на родную сиротинушку.

Задержался он на камне-перекатушке.
Пусть умоется слезами бедной матушки.

Отступися от него, погибель верная!
Отцепися от него, сухая терния!

Отлетите от него, ночные совушки!..
На моих коленях место есть головушке.

Голову кружит в горах неизвестность и страх.
Отрок семнадцати лет очутился в горах.
В этих местах, где вершины беседуют с Богом,
Где словно заяц петляет тропа по отрогам
И обрывается в пропасть ненастной порой,
В этих местах обитает великий покой.
Только орёл вещим криком пытает долину,
Перелетая с одной на другую вершину.
Отрок следил за ленивым полетом орла
И задремал, и природа вокруг замерла.
Бес ли мигнул, или жизнь пронеслась во мгновенье,
Он не заметил. Но путь изменил направленье,
И уходил в пустоту, где ни зги, ни следа.
Бездна манила туда — неизвестно куда.
«Ты загляни! — говорил ему голос оттуда. —
Ты загляни и увидишь бездонное чудо».
Жизнь пронеслась, или так показалось ему.
Он заглянул — он увидел бездонную тьму.
И потемнело лицо, и душа задрожала…
Слева толкнуло, а справа его удержало!
Ангел-хранитель его в этот раз удержал.
Бездна манила. Но путь его дальше лежал.
Бездна мрачила. Но день был спокоен и светел.
Дикий орёл пролетел и его не заметил.
Гордая юность хватает всегда через край.
Может, ей так и положено… Бездна, прощай!

В Тивериаде от бешеной скуки и злости
Римских солдат отвлекали игральные кости.
Старый и малый играли отважно и зло.
Старый проигрывал, малому больше везло.
Старость скрипела зубами, а юность смеялась:
— Полно, старик! У тебя ни шиша не осталось.
— Как не осталось?.. Играю на триста монет! —
Но молодой покачал головою в ответ:
— Нет у тебя ничего, кроме ветра и чести.—
Старый игрок был готов провалиться на месте.
В жизни держался не раз он на самом краю,
Даже с богами сражался в пехотном строю.
Он побледнел — на лице ни единой кровинки:
— Триста монет стоит раб на невольничьем рынке!
Ставлю на первого встречного как на раба!..—
Он проиграл… Делать нечего: это судьба.
Вышел должник на дорогу и встал на дороге.
Солнце садилось, и тени, как мёртвые боги,
Падали наземь… Христос проходил стороной.
— Эй, негодяй! Ты прошёл между солнцем и мной!
Честью клянусь, ты меня оскорбил своей тенью!..—
Юный Христос на одно задержался мгновенье:
— Ты проиграл Меня в кости и хочешь продать?
Я не желаю чужие долги искупать.
Прочь от Меня! — топнул оземь Христос. И без чести
Римский солдат провалился как нежить на месте.
Люди искали, тридевять земель обошли:
Только игральную кость на дороге нашли.

Люди Востока мечтали о тихом закате,
Мудрую старость встречая в пути, как дитяти.
Некий художник в пустыне увидел Христа:
— Вот человек! Вот где истина и красота! —
И на холсте под лазоревым небом пустыни
Запечатлел его образ, как злато на сини.
Вечно искусство, а прочее — ветер и дым.
Образ не лгал, и художник доволен был им,
И показал, трепеща от тщеславного чувства.
Глянул Христос на его золотое искусство.
— Это пустое подобье, как я посмотрю.
— В это подобье я душу вложил! — Но свою.
Вот тебе образ! — сказал назарей без обиды
И оторвал полотняный кусок от хламиды,
И не мигая лицо промокнул полотном,
И отпечатался истинный образ на нём.
Образ был слеп. И смутился художник бывалый,
Вместо глазниц он увидел пустые провалы.
Там, где Христос на глаза наложил полотно,
Было оно в двух местах, как огнём, прожжено.
Долго художник смотрел на такую картину,
Странным провалам ища не слепую причину.
Разно картину держал на виду пред собой.
Бездна времен пронеслась над его головой.
Мудрые люди мечтали о тихом закате,
Смерть на пороге встречая с улыбкой дитяти.
— Выше держи! — человеку промолвил Христос.
И человек над собою картину вознёс.
И пронизали её небеса голубые,
И ощутил он своими руками впервые
Трепет картины. И стала картина полней —
Заголубели пустые глазницы на ней,
И посмотрела картина живыми глазами.
Только на миг просияла она небесами.
Только на миг человеку явился Христос.
Вихрь налетел и в пустыню картину унёс…

Над Иорданом плакучая ива склонилась.
Плачет она о любви, что когда-то приснилась.
Тихо струится река по кремнистым полям,
Встречное озеро режет, как нож, пополам.
Город Магдала мерцал светляками и тмином,
Тёмные окна дышали цветущим жасмином.
Синяя даль на закате ещё синевей.
В горле павлина звенел, как в раю, соловей.
Розы цвели и дыханьем Христа овевали.
Старые женщины руки ему целовали
И восклицали, завистливым сердцем любя:
— Благословенны сосцы, что питали тебя! —
Подле колодца Христа повстречала впервые
Юная дева — её называли Мария.
Подле колодца, как млечная пена, нежна,
Тайно и страстно ему прошептала она:
— Я полюбила тебя, но печаль меня гложет,
Больше мгновенья терпеть моё сердце не может!..
Так прошептала и белой рукой обвила,
Поцеловала и веру свою предала.
Дрогнул любимый Христос и помыслил сурово:
«Это ловушка!» — и молвил от Духа Святого,
И полыхнули слова, как зарницы во мгле:
— Рано любить: Я покамест ещё на земле!..—
И зашаталась она, как былинка от ветра.
Пала на землю, и дрогнули тёмные недра.
Глухо об этом гремела вселенская ось
И рокотали пещеры, пустые насквозь.

Белою мглою окутаны горы крутые.
В тёмных пещерах скрываются люди святые.
Жизнь их проста, и желают они одного:
Видеть Мессию — Спасителя мира сего.
Это желанье трясёт их, как дикую грушу.
Это желанье спасает их детскую душу.
Это желанье Христос уловил на ветру —
Ветер надежды окно распахнул поутру.
Ветер любви освежает святые напевы.
Свечи горят и смеются, как белые девы.
Облако света плывёт над бегущей водой.
В братство завета попал назарей молодой.
Год испытанья положен уставом суровым.
Как в допотопной общине, все кажется новым.
Общая трапеза, общие жены и цель.
Каждый на месте, и место — отсель и досель.
Труд, и молитва, и грёза пещерною ночью,
Светлая грёза: увидеть Мессию воочью!
Что потерял, как в пословице, то и нашёл…
Год испытанья бесследно и молча прошёл.
И наконец наступила пора упованья,
И показал безответный Христос свои знанья.
Все оглянулись, когда отворил он уста.
В братстве святых наконец разглядели Христа.
Нищие братья и сёстры промолвили разом:
— Мудрость его превышает наш возраст и разум! —
Мудрый старейшина тихо и грозно возник
И объявил дерзновенной душе напрямик:
— Ты утаил свои знанья. Отныне за это
Ты отлучён на полгода от братства завета!
— Вон, нечестивец! — исторгнуло братство святых…
Знанье опасно — Христос эту мудрость постиг.
Где преклонял он главу, знают звёзды и травы.
Он изучал их повадки, и свойства, и нравы.
В полную меру он звёзды и травы постиг.
Через полгода вернулся он в братство святых.
Как человек он поведал ни мало ни много.
— Ты осторожен, — заметил старейшина строго.
— Что же ты хочешь? — с прищуром спросил он Христа.
— Всё я желаю! — открылась душа-простота.—
Весь я желаю и духом, и дыхом, и телом!
Весь я зияю и синим, и жёлтым, и белым!
Весь я желанье! — и грудь разодрал до кровей:
— Кровь хочет знать, что за тайна скрывается в ней!
Это не всё! — и ударил о землю ногою:
— Даже нога хочет знать глубину под собою!..—
Мысли раскинул мудрец и пытался поймать:
«Что же он всё-таки хочет, желал бы я знать?!»
И усмехнулся мудрец на такую докуку,
К мудрым глазам приложил свою долгую руку
И на Христа поглядел из-под долгой руки:
— Вижу, убогий! Желанья твои велики…

Путь мудреца протекает подземной рекою,
След наверху оставляя зелёной травою.
Звёздные выси дышали прохладой и мглой.
Мёртвое море шумело бессмертной волной.
Древние свитки шуршали загадками смысла.
Звёздная дума, дрожа, над свечою зависла.
Каменный сумрак в пещерной мерцал глубине.
Разум Христа созревал, как покой в тишине.
Мысли Христа вызывали у братьев смущенье…

После того, как Христос перешел посвященье,
Топнул старейшина оземь и сел в стороне:
— Ну-ка, скажи, что находится там, в глубине? —
Молвил Христос, топнув оземь разутой ногою:
— Чувствую землю на сорок локтей глубиною.
Дальше вода… — Быть не может! — заметил мудрец:
Так сомневается в щедрости мира скупец,
Так сомневается в силе врага полководец.
— Если ты прав, то копай в этом месте колодец! —
Заступ Христа прокопал без большого труда
Сорок локтей. А потом проступила вода.
Молча старейшина пил дерзновенную воду.
Слух о колодце, как трепет, прошёл по народу.
Долго вода оставалась свежа и чиста.
Солнце и месяц хранили колодец Христа.
Молча старейшина мерил долину шагами,
Щупал шершавую землю босыми ногами
И, наконец, топнул оземь и сел в стороне:
— Ну-ка, скажи, что находится там, в глубине? —
Топнул Христос в этом месте разутой ногою:
— Чувствую землю на сорок локтей глубиною.
— Верно! — заметил мудрец, ибо знанья его
Были на сорок локтей глубже века сего.
— Что под землей? — он спросил, не скрывая волненья.
— А под землей начинается камень забвенья, —
Молвил Христос. — Этот камень не любит людей.
Вглубь он идёт на тринадесять тысяч локтей.
— Знаешь ли ты, что под камнем? — старейшина впился
Глазками в истину. Юноша сердцем скрепился.
— Знанье опасно! — он поднял на небо ладонь: —
Я промолчу… — Говори, что под камнем? — Огонь.—
Вздрогнул мудрец от великого страшного слова
И потемнел. И продолжил дознанье сурово,
С правды срывая, быть может, последний покров:
— Знаешь ли ты, что таит твоя древняя кровь,
Кроме присущего запаха, цвета и вкуса?
— Я вспоминаю… — ответила кровь Иисуса, —
Красное солнышко света, добра и любви.
— Красного солнышка нет в иудейской крови!
Ибо Израиль, — заметил старейшина строго, —
Сверху ослеп, поражённый затменьем от Бога…
В эти пещеры я скрылся от века сего.
Знаю я больше людей, но не знаю всего…
В дальней пещере хранятся кувшины святые,
Полные древних таблиц. Письмена непростые
Важную тайну скрывают от мира сего.
Наши умы не смогли прочитать ничего,
Даже египетский жрец проницал их — но тщетно…
Знанья твои глубоки. Это сразу заметно.
Много ты взял, но откуда? Реши мой вопрос!
— Я прочитал все таблицы, — ответил Христос.
Старец вскочил: — Все таблицы! Не слишком ли много?
Ты утаил свои знанья, и следует строго
Вечным изгнаньем, быть может, тебя наказать.
Правда опасна… К несчастью, я должен сказать:
Знаешь ты больше меня, только прав ли ты знаньем?
Если не прав, Бог тебя поразит наказаньем.
Если ты прав, я — ничто… — и поник, зарыдав.
Слёзы кропили Христа — он воскликнул: — Я прав!
Кончено дело. Пора подниматься на Подвиг! —
Так он покинул пределы святых преисподних.
Долго об этом гремела вселенская ось
И рокотали пещеры, святые насквозь…

ПРИМЕЧАНИЯ

Библейские братья — сыновья Иосифа, рожденные до его брака с Марией.

Пещеры Кумрана — находятся в горной местности Вади-Кумран. В 1946 году в этих пещерах были впервые обнаружены рукописи, принадлежащие древней секте есеев — иудейских «раскольников».

Зилот — смутьян.

Мегиддо, или Мегиддон — город в 15 километрах от Назарета. Много веков находился в сфере борьбы между Египтом и Вавилоном. Ныне его не существует.

Врата Соломона — обнаружены при археологических раскопках в 60-х годах XX века.

Армагеддон (буквально верх Мегиддона) — упомянут в Апокалипсисе как место, где произойдет великая битва Христа с Антихристом.

Тивериад — город, в котором в то время стоял римский гарнизон.

Магдала — город на берегу Генисаретского озера.

Братство завета, братство святых — предположительно, секта есеев, обитавшая в горных пещерах возле Мертвого моря.

Часть 3

Зрелость


То не вечернее облако блещет огнями,
То не дремучее древо трепещет корнями,
То не трава на разбитых скрижалях шумит,
То не молва, как пустая посуда, гремит,
То не последы ползут из народного чрева,
То не ехидны бегут от грядущего гнева, —
Это пророк попущеньем небес обуян,
Это бушует последний пророк Иоанн.
Жил он в пустыне и духом встречался с народом,
Ел саранчу и тоску запивал диким медом.
Вслух разговаривал с грезами мира сего,
И отзывались шакалы на голос его.
Он же вопил: — Сгинь, народ торгашей и пророков!
Близко уже преставленье загаданных сроков.
Я ожидаю Того, Кто за мною грядет.
Я недостоин Его, как и этот народ…—
Слыша его прорицаний святые проклятья,
Люди лепились к нему, как духовные братья.
И про него говорили красно и светло:
— Это не сон! Это солнце с заката взошло!..
— Люди, покайтесь! — гремела звезда Иоанна.
Старых и малых крестил он водой Иордана.
Пришлых и прошлых пронзал, словно оком звезды,
Всякого спрашивал, кто выходил из воды:
«Тот ли, Кого ожидаю?..» На долгие годы
Замер на месте вопрос, как покойные воды…
Принял крещенье водою Христос — и другой
Стала река. Она стала священной рекой.
Вышел Христос из воды, и ни мало ни много
Встретились вместе два взора: пророка и Бога.
Пристально глянул пророк и сурово изрёк:
«Мягкий замес…» Очень тонко ошибся пророк…
Слово пророка зияло, как звёздное лоно.
Ирод Антипа внимал мудрецу благосклонно.
Чтобы услышать получше, приблизил его
И заточил в подземелье дворца своего.
В пору глухую молва о Христе докатилась
И до пророка. И сердце пророка смутилось:
«Тот ли, кого я водой Иордана крестил?
Тот ли, кому я безумные сны отпустил?..»
В мрачном сомненье пророк не увидел просвета,
Только один человек мог ответить на это.
Только один мог рассеять ночь века сего,
Тот ли он Свет, за Кого принимают его?..
Мёртвое солнце наутро приснилось пророку.
Жизнь прожита. Он готов был к последнему сроку
И через стражу послал своих близких людей,
Чтобы ответ от Христа принесли поскорей.
Верные люди дошли до Христа невозбранно,
И передали последний вопрос Иоанна,
И повторили слова Иоанна, скорбя:
«Тот ли ты Свет, за Кого принимают тебя?»
Верные люди с ответом Христа припозднились,
И на кровавом закате они возвратились,
И передали ответ по ходячей молве
Не Иоанну, а мёртвой его голове.
Долго об этом рыдали народные хоры,
И отзывались речные долины и горы…

И Бог-Отец, созерцая Христа, восхотел
Суть испытать человека на крайний предел.
Знал Бог-Отец, что такое желанье сурово:
Суть как бы есть, оставаясь без Духа Святого.
Веяньем Духа в пустыню Христа перенёс
Как человека… Постился в пустыне Христос
Сорок лазоревых дней и взалкал поневоле.
Дьявол учуял победу, а может, и боле.
«Он человек, — проницательно дьявол изрёк, —
Он как бы есть, только это ему невдомёк».
И подступил со смиреньем великой гордыни,
Малым перстом указуя на камень пустыни:
— Видишь тот камень? Быть может, то камень судеб.
Ежели ты Божий Сын, преврати его в хлеб…—
Много веков предоставленный ветру и зною,
Камень лежал. Но Христос покачал головою,
Хоть и не ведал ещё, человеческий сын,
С кем он остался в пустыне один на один.
— Это по силам, — сказал он, взирая на небо, —
И человеку. Но вкуса не будет у хлеба.
Верно, не хлебом единым живёт человек,
Но Божьим словом, как сказано свыше навек…—
Это реченье сияло, как злато на сини.
Дьявол смутился. Шакал показался в пустыне.
Дьявол подумал. Взял камень и в хлеб превратил.
Бросил шакалу. Понюхал шакал и завыл.
И, усмехнувшись грядущему вою и ору,
Дьявол Христа перенёс на высокую гору.
И во мгновение ока раскрыл перед ним
Царства земные, и синюю славу, и дым,
Грёзы искусства, мёд знанья, величие власти,
Битвы, и торги, и женские чары, и страсти…
Смех и рыданья сливались в сияющий гул.
Даже Христос не заметил, как дьявол мигнул.
Всё провалилось. Но в воздухе дым ещё плавал.
— Всё это будет твоё, — прошептал ему дьявол, —
Коли поклонишься мне до последних глубин…—
И, догадавшись, что в мире он как бы один,
Молвил Христос: — Отойди, сатана! — И направил
Праведный взор в небеса, и от века добавил:
— Ибо доверено Господу Богу служить
И поклоняться Ему, и по совести жить…—
Это реченье сияло, как снег на вершине.
И отступил сатана, но скрепился в гордыне.
И перенёс он Христа на ветру, яко дым,
В город забвенья и славы — Иерусалим.
Там опустил он Христа и лукаво и прямо
На ускользающий выступ великого храма.
И прошипел он Христу, как змея во плоти:
— Ежели ты Божий Сын, сделай шаг и лети! —
И догадался Христос, и ответствовал строго:
— Не искушай, как написано, Господа Бога!..—
Он догадался, что трижды до самых глубин
Был искушён — и тогда в нём воскрес Божий Сын.
Высь полыхнула — и съёжился дьявол со страхом.
Твердь громыхнула — и дьявол рассыпался прахом.
Призрачный голос из праха услышал Христос.
Дьявол вещал. Но слова его ветер унёс.
Долго об этом гремели небесные хоры,
И отзывались земные долины и горы.

Радость горит. Угорелая жизнь весела.
Как златоцвет, Галилейская Кана цвела.
То не горох городецкий по дому катался,
То не калёный орех по столу рассыпался, —
То собирался на свадьбу жених золотой.
То не волна разбивалась о берег крутой,
То не плакучая ива склонялась, рыдая, —
То собиралась на выход краса молодая.
Званый Христос на горячую свадьбу пришёл,
Гостю почёт! И его усадили за стол.
Тихая матерь Мария сидела с ним рядом
И озаряла гостей то улыбкой, то взглядом.
Свадьба шумела, как битва в святых облаках.
Только вина не хватило в худых бурдюках.
Гости водили глазами уныло и чинно.
Глянул Христос и заметил два облых кувшина.
Бледные слуги стояли, как лес молодой.
Он подозвал: — Наполняйте сосуды водой! —
Служба молчала, дрожа, словно лист пред травою.
Он повторил: — Наполняйте сосуды водою! —
И на пустые кувшины рукой указал.
Матерь примолвила: — Делайте, как Он сказал! —
Слуги послушались… Не было радости краше
Видеть, как подняли гости тяжёлые чаши.
Старший отведал и крякнул: — Вот это вино!
В старой крови, как огонь, заиграло оно.
— Чудо! — воскликнули гости. Воистину чудо:
Сколько ни пили, полны были оба сосуда…—
Был я на свадьбе незримо, и пил я вино.
В буйной крови и доныне играет оно.
Громко поют и рыдают народные хоры,
И отзываются эхом долины и горы.

Старый колодец, как око замшелых времён,
Глухо зиял на границе враждебных племён.
Молча и злобно соседи друг друга встречали
Подле колодца — и общую воду черпали.
С севера мохом угрюмо колодец оброс,
С юга его озарил сном и духом Христос.
Верных людей в ближний город отправив за хлебом,
Он отдыхал на песке под лазоревым небом.
Тут самарянка пришла и воды набрала.
Он попросил, чтоб напиться Ему подала.
Посеребрились сухие глаза северянки:
— Как иудей просит пить у меня, самарянки?
— Если б ты знала Дар Божий и знала Того,
Кто тебя просит, сама бы просила Его.
Он бы живой дал воды, чтоб душа заиграла…
— Этот колодец глубок, — самарянка сказала, —
А у тебя, кроме помысла, нет ничего,
Чем зачерпнул бы хоть малой воды из него! —
Он самарянке ответил светло и сурово:
— Пьющие воду сию будут пить её снова.
Пьющие воду Мою утолятся навек.
Влагой Моей будет свят на земле человек,
Ибо она превратится в источник, откуда
Вечная жизнь истекает, как Божие чудо.
Ты погребла как мертвец своих первых мужей,
Тот, с кем живешь ты сейчас, не намного живей.—
И самарянка сказала: — Я сохну и стражду!
Верю в Тебя. Ты Христос. Утоли мою жажду,
Неутолимую жажду вины и беды.
Дай мне испить, дай пригубить мне этой воды!..—
Встал у колодца Христос, как высокая мера,
И произнёс: — Да поклонит Меня твоя вера. —
И наклонился под игом добра и любви,
И устремил в глубь колодца Он руки свои,
И опустила две молнии Божия милость,
И зачерпнула воды, и вода задымилась…
И самарянке Он подал пригоршню воды.
— Пей! — произнёс. — Если веришь, не будет беды!..—
Ученики возвратились из города с хлебом,
Молча стояли они под лазоревым небом.
А самарянка пила из ладоней Христа,
Светлые капли роняя, как жемчуг с куста.
Благоухала пустыня полынью и хлебом,
А самарянка пила под лазоревым небом.
Тихо пила, и Свят Дух ей лицо овевал.
Каждый глоток в её горле прозрачном сиял.
Не узнавала себя самарянка простая.
— Женщина! — молвил Христос. — Ты отныне святая… —
Северный ветер дыханье разлуки принёс,
И на прощанье сказал самарянке Христос:
— Тот, кто поверит в Меня, да исполнится светом!
Ты возвращайся и людям поведай об этом…—
С вестью она возвратилась… И духом и сном
Люди к колодцу валили несметным числом.
Все, кто поверил в Христа, пили воду святую.
Те, кто не верил в Него, пили воду простую.

Солнце садилось. Долина тиха и пуста.
Люди у камня собрались послушать Христа.
Встал Он на камень, как месяц в сиянье чудесном,
И возвестил о блаженных и Царстве Небесном.
Он проповедовал, как повелел Бог-Отец.
Он высекал злат-огонь из померкших сердец,
Светом лаская слова, что пребудут священны:
«Нищие духом и чистые сердцем блаженны!»
Алчущий правды взирал на закат и страдал.
Робкий сиял, а суровый безмолвно рыдал.
А рыбаки, что пришли с Галилейского моря,
Думали ловчую думушку счастья и горя.
Всяк принимал, оставаясь в пределах глухих.
Кроткий и плачущий приняли больше других.
Всё слышал дьявол, богат не одним только слухом,
И возразил: «А что делать богатому духом?»
Голос Христа закипал, как морская волна.
— Вы соль земли. Оттого ваша кровь солона… —
Он говорил рыбакам с Галилейского моря.
Он говорил поседелым от счастья и горя.
Он говорил, как имеющий силу и власть!..
В тесной молве негде яблоку было упасть.

Верные люди на праведный подвиг готовы.
Наперечёт были верные люди Христовы:
Пётр да Андрей, да Иаков, да млад Иоанн.
В звучной душе у Петра синь и дым, и туман,
Видно, в быту было много тумана и грома.
Скоро Христос побывал у апостола дома.
— Как твоя тёща? — спросил голубиный Христос. —
Поедом ест? — И, смутясь, бедный Пётр произнёс:
— Поедом ест каждый день и в святую субботу,
Так и шумит, так и нет на неё укороту… —
И усмехнулся Христос. И вошли они в дом.
Тёща с горячкой лежала в поту ледяном.
Глянул Христос на неё и светло и сурово.
— Встань, ты здорова! — промолвил от Духа Святого.
— И не шуми!.. — приложил Он свой палец к устам.
Та поднялась и прислуживать стала гостям.
Сядет, бывало, в углу и окажется рядом,
Доброго зятя смущая покорчивым взглядом…
Дремлет пустыня. Плывут наяву миражи.
Спросит, бывало, Христос у Петра: — А скажи,
Как твоя тёща?.. — Смирна, — ученик отвечает.
— И не шумит? — Не шумит, а как будто скучает…

В полночь глухую гроза свою песню поёт.
Молния духа в расселину времени бьёт.
Вызвал Христос во мгновение сна из былого
Тень Моисея и молвил раздумное слово:
— Ты египтянин, но знаешь еврейский народ.
Что он такое? Не тень ли у царских ворот?
Разум всегда на уме, а душа на исходе.
Даже не знаю, что думать об этом народе…—
Вспомнил седой Моисей этот жёлтый исход
И усмехнулся: — Евреи — заветный народ,
Самый святой, как свой агнец в чужом огороде.
Дьявол мешает мне думать об этом народе.
Ты исцеляешь слепых, и глухих, и немых,
Ты выпрямляешь горбатых, косых и хромых.
Ты умягчаешь людей. Я карал их жестоко… —
И Моисей отошёл во мгновение ока.
В пору глухую гроза свою песню поёт.
Зарево духа над миром незримо плывёт.

Встретил Христос бесноватого подле пещеры.
Тот завывал на закат без надежды и веры.
Бесы роились в безумной его голове
И завывали, согласно ходячей молве.
— Сколько вас там? — Он спросил в голубиной печали.
— Много! — лукавые бесы Ему отвечали. —
Наше число — середина с обеих сторон:
Шесть, шесть и шесть, и названье числу легион…—
Тут показал бесноватый свой шиш буреломный:
— Что до меня тебе, Божий ты сын или темный?!..—
Но завопили все бесы навзрыд как один:
— Не выгоняй нас из царства сего. Божий Сын!
Но отпусти нас из этой двуногой неволи
В стадо свиней, что пасётся на брошенном поле…—
Поле глухое кончалось обрывом крутым,
Море внизу разбивалось и в брызги и в дым.
И отпустил эту нечисть Христос — и глумливо
Свиньи завыли, и бросились в море с обрыва.
И утонуло всё стадо и весь легион:
Так осыпается буквами ветхий Закон,
Так опускается оползень с мёртвого склона.
Встал бы пророк Иоанн из могильного лона,
Захохотал бы тогда громовержца сильней:
— О, небеса! Я увидел паденье свиней!..—
Над Иорданом плакучая ива склонилась.
Плачет о чести, что ей на закате приснилась.
А исцелённый, чьи очи, как синь, глубоки,
Ей подпевает у брода священной реки.

ПЕСНЯ БЕСНОВАТОГО

У брода реки под знакомый напев
Встречался я с тысячью дев.
И мне предавалися все девятьсот
И все девяносто и девять.
Одна до сих пор свою честь бережёт,
А больше ей нечего делать.
У брода реки под знакомый напев
Прощался я с тысячью дев.
Забылися вдребезги все девятьсот
И все девяносто и девять.
И только одна свою песню поёт,
А больше ей нечего делать.
У брода реки под знакомый напев,
Как будто и не было дев.
Развеялись по ветру все девятьсот
И все девяносто и девять.
И только одна в моём сердце поёт,
А больше ей нечего делать.

Жатва приспела, но редких людей не хватает.
Враг человеческий редкую душу хватает.
Плевелы духа со злаками вровень стоят,
Злаки сияют, а плевелы духа блестят.
Редких людей у Христа было мало. Однако
Было двенадцать — как звёздных кругов Зодиака.
Каждый на месте, зерцало в зерцало стоит,
Колос о колос и сердце о сердце стучит.
Но выбивались из ряда, как огнь из-под спуда,
Петр, Иоанн и Фома, а последний — Иуда.
Думал Христос: не пора ли на подвиг поднять
Этих людей и чудесную силу им дать?
Молвил: — За Мной! — и взошёл на высокую гору,
И показал им все царства, открытые взору.
Мимо неслись облака с косяками зарниц,
И надвигалось осеннее облако птиц.
На заходящее солнце молились народы,
И на луну завывала волчица свободы.
В книге судеб шелестели святые места.
Тихо и властно звучали реченья Христа.
— Как иудеи пасите сердца иудеев,
Но сторонитесь чужих языков и злодеев.
Этих оставьте шататься на тёмном краю,
Этих оставьте на высшую волю Мою.
И, наконец, наставленье Моё не забудьте:
Где бы вы ни были, что бы ни делали, будьте
Мудры как змеи и кротки как голуби… Тсс! —
Остановил Он крикливое облако птиц.
Стало безмолвное небо высоко-высоко,
Стало неполное время глубоко-глубоко.
Пётр запылал, Иоанн задымился, Фома
Выпучил очи, Иуда был бледен, как тьма.
Все остальные считали число, что скрывалось
В облаке птиц, но число никому не давалось.
Всё улеглось. Мертвецы мертвецов погребли.
Птицы опять закричали и скрылись вдали.
Только Фома бормотал, предаваясь сомненью:
«Мудры как змеи…» — слова с потаённою тенью.

Облако солнца плывет над бегущей водой.
Лунные пятна играют с полынью седой.
Тёмные люди внимали Христу, будто дети,
И говорил Он часами о внутреннем свете…
— Ставят свечу не в сосуд, а на долгий подстав,
Чтобы входящие видели свет-златоглав.
Око — телесный светильник, но разно зирает.
Если светло в твоём теле, то око сияет.
Если нечисто, то око зирает темно,
Как твоё тело, оно чистоты лишено.
Тёмное тело тебя поражает зияньем,
Чистое тело тебя освещает сияньем.
Только гляди: свет в тебе — а не есть ли он тьма?!.
Так говорил. И народ умилялся весьма.
Слушал, вкушая духовную пищу, и плакал…
Голод народа урчал, как дельфийский оракул.
То ли взаправду роптала людская молва,
То ли на солнце трещала сухая трава.
Ропот народа до слуха Христа докатился,
И, понимая народ, Он к своим обратился:
— Что у вас есть в коробах для народа сего? —
— Есть пять хлебов и две рыбы, опричь ничего…—
И помолился Христос на святую погоду,
И обратился к сидящему в поле народу.
Дал пять хлебов и две малые рыбы на всех,
Дал и насытил пять тысяч людей во гресех.
Даже немного осталось, а может, и боле.
Старый и малый счастливо покинули поле.
Ученики подобрали куски от хлебов
И нагрузили двенадцать больших коробов.
Чудно об этом вещали народные хоры,
И отзывались речные долины и горы.

То не сирены и звёзды играли в крови —
Он проповедовал слово добра и любви.
Он приходил и садился на землю во храме
И разговаривал с миром цепными громами.
Но фарисеи не больно внимали громам
И привели неподобную женщину в храм.
Так очутилась весёлая девка Магдалы
Перед Христом в середине священной мандалы.
И произнёс, испытуя Христа, фарисей:
— Это блудница! Что скажешь, то сделаем с ней.
Мы по закону таких побиваем камнями.
Учишь любви, может статься, ты только цепями. —
Нечто писал на земле своим пальцем Христос,
Не поднимая своей головы, произнёс,
И зазияли слова на миру, яко пламень:
— Тот, кто из вас без греха, первый брось в неё камень! —
И, устыдясь, фарисеи один за другим
Вышли из храма, исчезли из мира, как дым.
То не в бору золотом затерялась синица —
Это во храме святом затаилась блудница.
— Женщина! — молвил Христос. — Огляди этот свет.
Где обвинители? Где твои судьи? Их нет.
Я же тебя ни винить, ни судить не желаю
И твою душу на волю судеб оставляю.
Ну так иди себе с Богом и впредь не греши… —
Так Он сказал от своей голубиной души.
То не в бору золотом зазвенела синица —
Это во храме святом зарыдала блудница.
— Горе моё как сова среди белого дня!
Ты всё забыл, Иисус, и не видишь меня! —
Глянул Христос и припомнил как будто впервые
Деву Магдалы — её называли Мария.
Дева рыдала: — Зачем я тогда подошла,
Поцеловала и душу свою обожгла?
Ты говорил, что ещё не пришло моё время,
Бросил меня и отверг, как ненужное бремя.
Мне оставался позор — я пошла по рукам… —
Так упрекала, и слёзы текли по щекам.
Вытерла слёзы она, как струистую муку,
И обнажила она свою влажную руку,
И занесла на Христа она руку свою…
То не скатилось яйцо в голубином раю,
То не разбилась в аду окаянная сила —
Это пощечина праведный храм огласила!
Принял Христос сего мира позор и тщету.
— Бей! — произнес и подставил другую щеку.
Время обиды прошло, как и всё остальное.
— Хватит, — сказала. — Тебе отдала я земное… —
Ветхая днями обида стояла, как храм.
Вышел Христос, и Мария пошла по пятам.
И полюбила Христа, но другою любовью,
А остальное омыла слезами и кровью…

Он проповедовал людям: — Я свет неземной
Миру сему, и кто следовать станет за Мной,
Будет ходить не во тьме, а в просвете чудесном…
Вот что ещё говорил Он о Царстве Небесном:
— Царство Небесное каждому в меру дано.
В каждом из вас пребывает незримо оно.
Только ищите его хорошо и найдёте… —
Тут подошли к Нему люди по духу и плоти
И прошептали, как будто по сердцу скребя:
— Мы, иудеи, давно уже ищем тебя.
— Вижу, — Он молвил, — что вы Авраамово семя.
Я с Авраамом беседовал в доброе время.
Ищете смерти Моей, но всему Божий срок.—
Тут засмеялись они и сказали: — Пророк!
Сколько же от роду лет тебе? Тридцать, не боле.
Как же ты мог Авраама увидеть дотоле?
— Видел, как вас. — Это ложь! — фарисеи взвились. —
Мы Авраамово семя, и мы родились
Не во хлеву блудодейства, а в лоне Закона!..—
Тёмный намёк принял дьявол весьма благосклонно.
— Не богохульствуй! — кричали они на Него. —
Мы, иудеи, имеем Отца одного —
Господа Бога!.. — Христос им ответствовал строго:
— Это не ложь! Я пришёл к вам от Господа Бога
И говорю вам, как гром среди ясного дня,
Но не желаете вы даже слышать Меня.
Истинно, истинно всем говорю до едина:
Если б имели Отца, то имели бы Сына.
Дьявол отец ваш. И знайте: когда сей отец
Ложь говорит, он своё говорит, ибо лжец.
Лжец и отец всякой лжи и любого сомненья!.. —
Громко вопя, фарисеи взялись за каменья —
Окаменели их руки, и сами они
Окаменели, но вечно остались в тени.
Враг оценил и Христа, и Его милосердье:
— Ну, ничего. Это всё-таки тоже бессмертье… —
Только Фома размышлял в стороне: — Ей-же-ей!
Что это значит? Он матери старше своей!.. —
Глухо об этом рыдали народные хоры,
И рокотали речные долины и горы.

Имя Христа излетало, как голубь, из уст.
Слава Его распускалась, как розовый куст.
Зависть и злоба, как чёрные свечи, зияли.
Он проходил — и следы Его долго сияли.
И навсегда превращались в святые места.
Он проходил — и везде узнавали Христа.
Тихие розы шипами Его задевали,
Старые женщины руки Ему целовали
И восклицали, извилистым сердцем любя:
— Благословенны сосцы, что питали Тебя!..—
Праздная площадь полна ликованья и гула.
Сблизились люди, но близко и зависть шагнула,
В тесной молве, как глухая крапива, ожгла.
Вдруг Он почувствовал: часть Его силы ушла.
Остановился Христос во мгновение ока:
Площадь мала, а народное море широко.
Остановился и взором окинул людей:
— Кто-то сейчас прикоснулся к одежде Моей!..—
То не волна проходящую лодку хватает,
То не медведица сладкую борть обирает,
То не слеза точку смысла смывает с листа, —
Это вдова прикоснулась к одежде Христа
И первый раз в голубые глаза поглядела
И прошептала, как будто сова пролетела:
— Я прикоснулась к священной одежде Твоей,
Ибо хотела по вере убогой своей
Через неё исцелить дорогое дитяти,
Что умирает сейчас на холодной полати…—
Солнце и месяц стояли в святых небесах.
Вера и слёзы сверкали в безумных глазах.
Сын человеческий молвил: — Счастливая мати!
Верой своей ты спасла дорогое дитяти.
Он уже встал и стоит у раскрытых дверей
И прогоняет ворон помаваньем бровей… —
Смолк Его голос. И только на дальней полати
Старость седая звала свою смерть, как дитяти.
То не сова обронила перо на лету —
То благодарная мать поклонилась Христу…

Он говорил о смиренье земном и небесном,
Как о чудесном цветке, никому не известном.
— Много желающих в райские кущи войти
И за вратами блаженных покой обрести.
Мало желанья, нужна благочестная вера.
Чистая вера — вот самая тонкая мера.
Много толпится идущих за Мною вослед.
Все не войдут — слишком узок блаженный просвет.
Слушал народ и созвучно кивал головами,
Словно морская равнина играла волнами.
Рокот народа сулил переменные дни.
Близкие люди шепнули: — Учитель, взгляни!
Вон Твоя матерь, а с ней Твои старшие братья.
Что-то кричат, простирая навстречу объятья…—
Площадь гудела, народу как в бочке сельдей.
Глянул Христос на своих голубиных людей
И обронил им зарок без святого изъятья:
— Вы Моя матерь и вы Мои сущие братья!
Или забыли? Не мир Я принёс вам, а меч!..—
Вот что за слово срубил, будто голову с плеч.

Белое солнце, простёртое ниц перед Богом,
В полдень стоит высоко над убогим порогом.
Переступили желанные гости порог.
Мир сему дому! И каждый на ложе возлёг.
Красная дева Магдала навстречу вставала,
Ноги Христовы студёной водой обмывала,
И вытирала волной своих долгих волос,
И улыбалась, и ей улыбался Христос.
Вот пролила на Него изобильное миро —
Благоуханье пошло во все стороны мира.
Возревновали смиренные ученики,
Но придержали на всякий причёт языки.
Только Иуда, как тень золотого кумира,
Мрачно взирал на чужое разлитое миро
И сокрушался, завистливым сердцем горя:
— Сколько же денег пропало, и, видимо, зря!..

Лодка под парусом вышла в открытое море.
Душу Христа укачало на свежем просторе.
Он задремал. Но, горючую кровь леденя,
Буря упала, как гром, среди ясного дня,
Инеем молнии запорошила все лица…
Чья-то душа пролетела, как чёрная птица.
Люди и волны смешались, как ужас и зло.
Парус сорвало, и вёсла в щепы разнесло.
Утлая лодка зияла раскрытой могилой.
Люди кричали: — Сын Божий, проснись и помилуй!..
И пробудился Христос от глубокого сна,
Топнул ногою на бурю, и стихла она.
Только хлестала струя из пробитого днища,
Как из бессмертной души — голубая кровища.
Глянул Христос — и свернулась живая струя,
В море обратно она уползла, как змея.
Радуйтесь, люди!.. Людей же не радует око:
Море широко, а берег желанный далёко.
Парус ободран, и весла разбиты зело.
— Это конец! — завздыхали они тяжело,
Ибо по грозному плеску заметили вскоре:
Лодку уносит теченьем в открытое море.
И покачал головою Христос и сказал:
— Вот ваш конец! — и рукою на снасть указал.
Встал и пошёл через борт в глубину под волнами.
Глубже и глубже! И дна Он коснулся ногами.
Начал расти и расти, как покой в тишине,
А между тем Его ноги стояли на дне.
Вот показалась из волн голова золотая,
Вот от руки побежала гора голубая.
Бросили с лодки Ему бечеву наконец.
Зычно поймал Он её за свободный конец,
Через плечо перекинул и шагом широким
Двинулся к берегу. Берег казался далёким.
Долго ли, скоро ли лодку тащил за собой —
Громче и громче шептал побережный прибой.
Уровень дна под ногами Его повышался,
Рост между тем с каждым шагом Его уменьшался.
Дольше и тише Он лодку тащил за собой.
В рост человека Он вышел на мелкий прибой.
Пал на каменья лицом, как герой после битвы.
Люди над Ним возносили святые молитвы.

Путь на вершину лежит посреди облаков.
Выбрал Христос первоподданных учеников.
Встали бок о бок три ждущие молнию кедра:
Петр, Иоанн, а о третьем спросите у ветра.
Пали они на вершину, как Божья роса,
Так и не сделав сияющий шаг в небеса.
Так и заснули. А светлый Христос на вершине
Долго стоял, а быть может, стоит и поныне…
Он помолился и в новых предстал покровах,
Чистых и белых, как жертвенный снег на горах.
Тут окружили Его, как зарницы глухие,
И Моисей, и пророк Илия и другие.
И разгорелась беседа, и в ней, яко дым,
Частое слово клубилось: Иерусалим.
Ученики пробудились от блеска Христова.
Петр озадачил Христа одержимостью слова:
— Здесь бы нам жить, предаваясь блаженной судьбе!
Сделать три кущи. Одну бы забрал Ты Себе,
А Моисей и пророк Илия, и святые
Пусть бы забрали по жребию все остальные… —
Так говорил он, не ведая, что говорил,
Словно голодный пустое в порожнем варил.
Но разошлись небеса, и пустое сгустилось
В белое облако, и на вершину спустилось,
И широко осенило людей. И вошли
В облако люди, не чуя ногами земли,
И задрожали, и каждый телесный их волос
Вздрогнул от страха… И был им из облака голос:
— Се Мой Возлюбленный Сын, и Его Одного
Слушайте, люди и присные мира сего!..—
Пётр обомлел, Иоанн обезумел, а третий
Был разнесён, яко дым, дуновеньем столетий.

Вера, вперёд! Впереди неизвестность и страх.
С учениками Христос очутился в горах.
Ирод Антипа спустил с недреманного ока
Лютых собак по следам молодого пророка.
Лай далеко — только звон отдается в ушах.
Вот и рубеж! До спасенья всего один шаг.
Но удержала людей вероломная робость —
Перед глазами разверзлась бездонная пропасть.
И увидали они свой последний предел,
И поредели их мысли, и дух поредел,
И на скрижалях святых письмена поредели.
Молвил Христос: — Не ко времени вы оробели.
Легкий на веру — на лёгкую ногу тяжёл.
Вот испытанье! Кто верит, за Мной! — и пошёл
По воздусям через пропасть, и шаг был широким.
Но испытанье на веру казалось жестоким.
Пётр задрожал, Иоанн зашатался, Фома
Пал на колени, Иуда смутился весьма.
А остальные глазами и духом облезли
И на мгновение мира как будто исчезли.
Пыль от Христовых подошв чуть туманила падь.
Это заметил Фома и стал хворост сбирать.
Ум поводырь: ни к чему или к яме подводит.
Глянул Фома, а Христос к тому краю подходит.
Хвороста груду взвалил на плечо и пошёл
По воздусям, хоть и был с этой ношей тяжёл.
Хворост бросал и по хворосту шёл через пропасть
И приговаривал: — Боже, умерь мою робость,
Что пробирает до самых костей, как мороз…—
И оглянулся на треск этой веры Христос.
Люди тянулись вослед за Фомой через пропасть,
Хворост под ними трещал, заглушая их робость,
Что пробирала до самых костей, как мороз…
— Ай да Фома! Ай да ум! — рассмеялся Христос
И протянул ему руку с крутого обрыва.
Принял Фома эту руку и вышел счастливо.
Вышел последним Иуда, и сразу за ним
Мост обвалился, и вышел из пропасти дым…
Обнял Христос по дороге Фому и на ухо
Что-то ему прошептал не для смертного слуха,
Ибо Фома очень долго стоял посторонь
И выходил из ушей его дым и огонь.
— Что Он сказал? — любопытные люди пытали
Долго Фому. Он ответил в глубокой печали:
— Только три слова сказал не для мира сего…—
Больше они не пытались узнать ничего.
Эти слова затерялись под спудом поэмы.
Жаль, что искатели слепы, и глухи, и немы…

Видел Христос Утешителя скорбных людей:
Он над водою носился, как пух лебедей.
Видел Христос на мгновенье, что мира короче,
Дьявола, спадшего с неба, как молнию ночи…

Лазарь уснул. Уже четверо суток прошло.
Вечный покой сном и духом разит тяжело.
То не морозы до самых костей пробирают,
То не мотыги усохшее поле копают,
То не рабыни моченые льны теребят, —
Это по Лазарю бедные сестры скорбят.
Встал перед ними Христос в подорожной печали.
— Поздно явился, Сын Божий, — они прошептали.—
Радости наши плакучей травой полегли,
Глазыньки наши горючей росой потекли.
Был бы Ты рядом, наш брат не заснул бы навеки…—
И прослезился Христос о земном человеке.
Долгой слезой Он сердца их не стал бередить,
Встал и сказал: — Я пришёл, чтоб его разбудить.
Где он лежит?.. — И пещеру Ему показали.
Он отвалил от неё серый камень печали.
Сумрачный дух из пещеры клубами пошёл
И помрачил на худое мгновение дол.
Голос Христа, как сияющий луч, преломился:
— Лазарь, восстань и явись!.. — Он восстал и явился.
Жмурясь от света, предстал в гробовых пеленах.
Обнял живых, осыпая невидимый прах.
Ропот народа пошёл во все стороны света:
— Лазарь из мертвых воскрес! Что бы значило это?..—
В солнечном пламени Лазарь на камне сидел
И на прохожих, как в синюю овидь, глядел.
Он напевал про себя золотистую песню,
И растекалась она по всему поднебесью.

Часть 4

Песня лазаря


В тесных земных преисподних
Дремлет великий покой.
Можно проснуться на подвиг
Только по вере святой.

Братья и сестры, вставайте!
Вера сияет во мгле.
Богово Богу отдайте,
А остальное земле.

Кончилось время земное.
Солнце над вами стоит
Лёгкое и золотое,
Ваши грехи золотит.

Даже в земных преисподних
Светит оно широко.
Трудно подняться на подвиг,
Всё остальное легко.

Слух о Христе до высоких ушей долетел.
Первосвященник последним лицом пожелтел,
Хоть и подумал сначала, что это ослышка…
— Он от Закона отпал, как от стебля кубышка!
Сей человек на себя очень много берёт,
Ибо свобода его заражает народ.
Бог и народ — это муж и жена, а свобода
Дурно влияет на женское сердце народа.
Он возмущает народ — пусть умрёт за него!.. —
Так хитроумно решил сильный мира сего.
Люди Закона желали меча, а не мира.
Жертва горит, и молитвы лоснятся от жира.
Время идёт по дороге в Иерусалим,
Облако пыли плывёт, оседая на Рим.
Близко уже преставленье намеченных сроков.
Всё совершалось, согласно прозреньям пророков.

Ехал Христос на осле, и повсюду Его
Люди встречали, как Солнце лица своего,
И на дорогу бросали цветы и одежды,
Как беззаветные знаки любви и надежды.
Так по цветам и одеждам Христос проезжал
В город величья и славы, и слёз не сдержал,
Ибо провидел зловещее облако дыма
Вместо сияющей славы Иерусалима…
В городе праздник, молитвы, и тёмная жидь,
Блеск благолепъя, и нечем уже дорожить.
Купля-продажа во храме идёт полным ходом.
Грешные души роятся, как мухи над мёдом.
Шило на мыло меняют, а нечет на чёт,
Фата-моргана сквозь ловкие пальцы течёт.
Близко в толпе просквозила нечистая дева.
Светлый Христос побледнел от высокого гнева.
То не конь-блед через горный махнул частокол —
Это Христос мимо времени бровью повёл,
И торгашей окатил взором неба, как варом,
И опрокинул столы и прилавки с товаром,
Клетки разбил и на волю пустил голубей:
— Это же ангелы ваших грядущих скорбей!..

На Елеонской горе, на вершине печали
Он говорил — и слова на ветру трепетали.
Ученики и века трепетали пред Ним.
— Жертва горит, и молитвы курятся, как дым.
Близко уже преставленье намеченных сроков.
Много на свете появится ложных пророков,
Заговорят как один, что они — это Я,
Многих прельстят, да минует вас прелесть сия.
Мир против мира и брат против брата восстанет.
Солнце померкнет и месяц светить перестанет.
Будет унынье народов и скрежет земли.
Только терпеньем спасёте вы души свои.
Сын Человеческий в огненном облаке явит
Силу и славу, и вас одесную поставит.
Так поднимайтесь, последние сроки грядут.
И небеса и земля предо Мною прейдут.
Эти слова не прейдут!.. — На вершине печали
Так говорил — и слова на ветру трепетали.

В чистый четверг пожелали апостолы знать,
Где они будут великий исход поминать.
Молвил Христос: — Этот город нелёгок помином.
Встретите вы у ворот человека с кувшином.
Молча идите за ним, и он вас приведёт
Прямо к хозяину ветхого дома, а тот
В мужеской части покажет вам горницу мира,
Там приготовьте, что нужно не только для пира… —
Все было сделано. Ученики, подбочась,
Ждали заветного часа. Настал этот час,
Только не сразу. Христос, преклонясь головою,
Каждому ноги омыл ключевою водою
И полотенцем обтёр. И все сели за стол
С легким румянцем стыда, что не скоро прошёл.
И преломил Иисус невечернее слово:
— Телом и кровью Моей через Духа Святого
Тут перед вами становятся хлеб и вино.
Ешьте и пейте. А большего вам не дано… —
Тайная вечеря! Что-то твой страх затянулся.
Пётр зашумел, и Христос на него улыбнулся:
— Пётр, что ты делаешь? — Пётр на ответ был не трус:
— Ем Твоё тело и пью Твою кровь, Иисус! —
Тайная вечеря! Тайна твоя вечереет.
Воздух мрачнеет. Во мраке предательство зреет.
Голос Христа промерцал над столом и погас:
— Тот, кто предаст Меня вскоре, сидит среди вас! —
Насторожился Иуда: — Не я ли, Учитель? —
Молвил Христос: — Ты сказал! — И замолк вопроситель,
Ибо замыслил предать по Закону Христа,
Да поцелует сам дьявол Иуду в уста!
Что-то навек во все стороны мира упало.
То, что упало, гласит поговорка, пропало.
С места вскочили одиннадцать учеников.
— Кто? — возопили, как эхо грядущих веков.
Эхо грядущих веков отзывается глухо.
Встал Иисус и шепнул Иоанну на ухо:
— Тот, кто предаст, примет чашу из левой руки…—
Тайная вечеря! Шёпот твой полон тоски.
Взял Иисус чашу полную левой рукою
И мимо времени подал Иуде с тоскою,
И через руку вселился в того тёмный дух.
Вспыхнул Иуда во злобе и сердцем потух.
Всё-таки выпил. Когда же его затошнило,
Он посмотрел на Христа тяжело и уныло.
Молвил Христос с озиранием учеников:
— Ешьте и пейте на благо идущих веков
Тело и кровь, что за вас предаются на муки.
Память Мою на земные берите поруки.
Будьте как люди. А большего вам не дано…—
Ели и пили апостолы — хлеб и вино
Были наполнены веяньем Духа Святого,
Только Христос не коснулся того и другого.
Голос Петра раскатился во всю круговерть:
— Боже, с Тобою приму и темницу и смерть! —
Глянул Христос на Петра краем вещего глаза:
— Не пропоет этой ночью петух, как три раза
Ты от Меня отречёшься… — И Пётр замолчал.

На Елеонской горе звёздный ветер крепчал.
А на великую глушь Гефсиманского сада
Тихо ложилась ночная роса и прохлада.
Верные люди, как будто почуя беду,
Остановились в глухом Гефсиманском саду.
Молвил Христос, их на час оставляя: — Крепитесь!
Чтобы не впасть в искушенье, всё время молитесь. —
Пал на отверженный камень и к Богу воззвал:
— Отче! Молю, чтобы час сей Меня миновал.
Если возможно, пребудь это время со Мною,
Да обойдёт Меня чаша сия стороною.
Впрочем, не как Я хочу, а как Ты повелишь…—
Звёздной росою покрылась великая тишь.
Сын Человеческий потом кровавым покрылся.
В облаке света неведомый ангел явился
И на страданья сочувственным взором взирал,
Краем лилейного облака пот утирал,
И покраснело оно от кровавого пота…
Глянул Христос — а людей одолела дремота.
Долго крепились одиннадцать учеников,
Но задремали, как память прошедших веков.
Он пробудил их и дважды промолвил: — Крепитесь!
Чтобы не впасть в искушенье, всё время молитесь. —
Пал на отверженный камень и к Богу воззвал:
— Отче! Молю, чтобы час сей Меня миновал.
Если возможно, пребудь это время со Мною.
Да обойдёт Меня чаша сия стороною…
Долго крепились одиннадцать учеников,
Но задремали, как немощь идущих веков.
Он пробудил их и трижды промолвил: — Крепитесь!
Чтобы не впасть в искушенье, всё время молитесь. —
Пал на отверженный камень и к Богу воззвал:
— Отче! Молю, чтобы час сей Меня миновал.
Если возможно, пребудь это время со Мною.
Да обойдёт Меня чаша сия стороною…—
Долго крепились одиннадцать учеников,
Но задремали, как совесть грядущих веков.
Глянул Христос, прерывая моленье о чаше,
И произнёс укоризненно: — Ваше есть ваше…—
Факелы света мелькали, и шум нарастал.
Молвил Сын Божий: — Всё кончено. Час Мой настал.
Ученики от тяжёлого сна пробудились,
Но в окруженье орущей толпы очутились.
Это рабов Каиафы предатель привёл.
— Зрите мой знак! — им сказал и к Христу подошёл.
Обнял Христа он не глядя, и левой рукою
Обнял его Иисус и спросил: — Что с тобою? —
Подал Иуда свой знак — в золотые уста
Поцеловал первозванный предатель Христа.
И задрожали рабы Каиафы от страха,
Словно рассыпалось в воздухе облако праха.
Только один из рабов оказался не трус:
— Ты Иисус? — Это Я! — отвечал Иисус.
Пётр обнажил верный меч и, собой не владея,
Жёлтое ухо отсек у раба-иудея.
Млад Иоанн в то же время свой меч обнажил,
И задрожал всяк, кто жизнью своей дорожил.
Раб завопил, но не только ему было больно —
Сын Человеческий молвил: — Оставьте, довольно. —
Ухо приставил к рабу, и оно приросло.
Тут подступили рабы, ибо время пришло,
И на Христа наложили тяжёлые руки
И повели на позор и грядущие муки.
Ученики разбежались один за другим,
Пётр устремился под пологом ночи за Ним.

К первосвященнику тёмный Иуда явился.
— Злато и злато! — сказал и в лице изменился.
Тридцать серебряных брошено было ему.
Первосвященник, как видно, знал цену всему.
Бледный Иуда едва не лишился рассудка:
— Тридцать серебряных? Что за дешёвая шутка! —
Первосвященник сурово и мрачно сказал:
— Я не шутник! — и глазами на дверь показал.
Вышел Иуда за дверь и с Христом повстречался,
И в ту же ночь удавился — и долго качался
Сук кривоватый в глухом Гефсиманском саду.
Сын Человеческий тотчас был предан суду.
Долго старейшины ложных свидетельств искали,
Чтобы предать Его смерти, и духом взалкали.
Первосвященник промолвил, срываясь на лай:
— Богом живым заклинаю тебя, отвечай:
Ты ли Сын Божий?.. — Открыт во все стороны света
Этот вопрос и чреват преставлением Света.
Сам по себе отвечает великий вопрос.
— Скоро увидите… — так Иисус произнёс, —
Сын Человеческий сядет в Божественной славе
Справа грядущего!.. — Он говорить так не вправе!
Он богохульствует! — первосвященник сказал
И перед Богом одежды свои растерзал.
И возгласили седые старейшины дружно:
— Он богохульствует! Паче свидетельств не нужно! —
Так возгласили и смолкли в духовной тщете.
Раб подскочил и ударил Христа по щеке.

Пётр одиноко бродил у святейшего дома.
Сердце его горевая ломила истома.
Вышли служанки с пустым разговором во двор,
Но оборвали служанки пустой разговор.
Первая тотчас поймала Петра цепким взглядом:
— Ты человек Иисуса! Так будь же с Ним рядом!
— Глупая женщина! Что ты такое несёшь! —
Голос Петра выдавала заметная дрожь.
Проговорила другая служанка сурово:
— Ты человек Иисуса! — Не знаю такого! —
Пётр побежал за ворота, где возле костра
Стражники грелись, и крайний окликнул Петра:
— Что ты здесь делаешь? — Я человек издалече.
— Ты человек Иисуса. Я слышу по речи.
— Я ничего не сказал! — бедный Пётр прохрипел.
И в это время петух на востоке пропел.
Пётр зарыдал, ибо трижды отрекся от Бога,
И поперхнулся слезами, как пылью дорога.
Кинулся прочь и седел на бегу, как ковыль.
Долго за ним оседала взметённая пыль.

В башне Антония паче забвенья и славы
Трое разбойников ждали суда и расправы.
Долгою ночью томился в темнице глухой
Рыжий Варавва — смутьян и народный герой.
Слабая вера чадила во тьме головешкой.
Нового узника встретил Варавва с усмешкой,
Словно крушил его сердце змеиный искус:
— Вот где мы встретились! Это судьба, Иисус!
— Кайся и помни! — ответил Спаситель Вараввы…
Солнце вставало над башней забвенья и славы.

Дом прокуратора — призрак меж злом и добром.
На Иисуса он глянул державным орлом.
Молвил Пилат, возвышая свой голос судейский,
И загремел его жребий: — Ты Царь Иудейский? —
Молвил Христос: — Ты сказал, и сказал не своё.
Но не от мира сего ныне Царство Моё.—
«Ритор!» — подумал Пилат и на время забылся.
Голос глаголил: — На то Я пришёл и явился,
Чтоб проповедовать истину, только её.
Истинный в мире да слушает слово Моё! —
Глянул Пилат на Христа и промолвил с тоскою:
— Истина? Сам-то ты знаешь, что это такое?
Я ненавижу туземцев, сикеру и ложь.
Ты не похож на туземца. — И ты не похож. —
И усмехнулся Пилат и промолвил с тоскою:
— Ладно, ступай. Я не вижу вины за тобою… —
Вспомнил Пилат, как проснулась от страха жена
Ночью в постели и, сонным виденьем полна,
За Иисуса просила его заступиться…
Впрочем, не то ещё женщине может присниться!
В праздничный день он всегда отпускал одного
Из заключённых в узилище мира сего.
Нынче был праздник, и нынче он мог заступиться
За Иисуса. Сон в истину, как говорится.
Вызвал старейшин. Задача казалась проста.
Он предложил отпустить им на выбор: Христа
Или Варавву. И все закричали: Варавву!
Злоба старейшин Пилату пришлась не по нраву.
Вышел он к людям. Задача казалась проста.
Он предложил отпустить им на выбор: Христа
Или Варавву. И все закричали: Варавву!
Воля народа Пилату пришлась не по нраву.
Слышал ли это Варавва в темнице глухой,
Или не слышал — но он был народный герой,
Ибо людей подстрекал против римского права…
В каждом еврее доныне не умер Варавва.
— Как поступить с Иисусом? — промолвил Пилат.
Дружно толпа отвечала: — Да будет распят!
— Он невиновен. — Да будет распят! — закричали
Люди толпы, и Пилат побледнел от печали.
Так был отпущен Варавва и предан Христос.
Бледную весть во все стороны ветер разнёс.
Первосвященник умыл свои бледные руки.
Но, принимая Христа на земные поруки,
Люди Его увенчали терновым венцом
И бичевали плетями с зашитым свинцом.
— Радуйся, Царь Иудейский! — глумливо кричали.
Заволокнились глаза голубиной печали.
«Это мне снится!» — скрепил своё сердце Христос
И на Голгофу орудие казни понёс.
Снилось Христу это бремя, и вопли, и визги,
Это паденье народа, и вечные брызги —
Словно с горы низвергалась река в океан…
Это паденье предвидел пророк Иоанн.
Снилось Христу сего мира пустынное поле,
Где Он насытил пять тысяч народа, и боле,
Дав пять хлебов и две малые рыбы на всех,
Чтобы Его поминали добром во гресех.
Громко об этом шумели народные хоры
И отзывались речные долины и горы.
Здесь эти тысячи, здесь! И от мира сего
Злобно кричали: — Распните, распните его!..—
Здесь Его плоть на куски пять хлебов разрывали.
Здесь Его кости две малые рыбы глотали.
Здесь Его кровь, как вино, распивала толпа.
Вера упала, народная воля слепа.
Он бы их мог превратить в серый пепел и угли —
Гневно глаза промерцали и тотчас потухли.
Что есть смиренье? Об этом другие века
Пусть размышляют. Но тайна сия велика…
Медленно в гору Он шёл, как согбенная вера,
Остановился, услышав смешок Агасфера…
— Дай Мне напиться, — запекшимся ртом произнёс.
— Если докажешь, что ты настоящий Христос,
Я утолю твою жажду — когда ты вернёшься.
Поторопись! Ты сейчас всё равно не напьёшься.
— Я не спешу с возвращеньем, — ответил Христос.
— Я подожду… может быть, — Агасфер произнёс.
И разглядел Агасфера Христос, и прощенья
Не дал ему: — Ну так жди Моего возвращенья!..

Золото мира заплачет в убогой нужде:
— Плачьте, народы, рыдайте о Вечном Жиде! —
Дьявол забвенья прошепчет ему в утешенье:
— Он не вернется. Забудь о Его возвращенье!
Будет он ждать, и века пронесутся, как миг,
Внуков своих похоронит и правнуков их.
Вечный скиталец, рассеянный в разных народах
И отражённый на быстрых и медленных водах,
Будет он спрашивать у придорожных столбов,
У перекатной полыни, у беглых рабов,
У кочевого шатра, у летучей кибитки,
У перелётных гусей, у ползущей улитки:
— Вы не видали нигде человека с крестом?
— Нет, не видали, — ответят, и долго потом
Станет читать и рассчитывать тайные знаки,
Чтобы не сбиться с дороги в неведомом мраке.
Только на запад небесные знаки зовут,
И корабли Магеллана туда поплывут,
Все паруса Магеллана в пути изорвутся,
Но моряки Магеллана с востока вернутся,
В честь возвращенья ударит счастливый салют,
Камни Севильи слезами они обольют
И возвестят, что земля — это маленький шарик,
И запищит его сердце, как злобный комарик:
— Вы не видали в пути человека с крестом?
— Нет, не видали, — ответят, и долго потом
Будет пищать его разум, как злобный комарик:
— Эта земля — всего-навсего маленький шарик!
Это ловушка, и значит, бессмертье моё
Тоже ловушка, и выхода нет из неё!.. —
Станет молиться и сердце молитвой засалит,
Горько заплачет и землю слезами ужалит.
Хоть упадут его слезы, как Божья роса,
Он никогда не поверит, что есть Небеса.
Быть по сему!.. Он покамест стоит у колодца,
Пьёт свою воду и всё же никак не напьётся.
Время идёт по дороге в Иерусалим,
Облако пыли плывёт, оседая на Рим…

Лобное место тремя омрачилось крестами.
Тело Христа четырьмя замерцало гвоздями.
А над челом начертанье на трёх языках:
«Царь Иудейский!» — как Божьи огни в облаках.
То не сухие листы на ветру облетали,
То фарисеи, векам в назиданье, шептали;
— Вот он, Зиждитель, сбежавший от мира сего!
Вот он, Спаситель, не спасший себя самого!..—
То не сухие листы на ветру облетали,
То фарисеи грядущего мира шептали:
— Где разрушающий храм долговечных веков
И за три дня созидающий старое вновь?.. —
Гонит сухую полынь дикий ветер пустыни,
Гонит от края до края — Христос посредине.
Справа разбойник и слева разбойник распят,
Оба хулу на Христа изрыгали, как яд.
Легионеры делили святые одежды
И насмехались, без веры, любви и надежды:
— Если ты Бог, то сойди в Божью славу свою
И помоги поделить нам добычу сию! —
Люди в толпе издавали безумные крики.
Солнце померкло. Явились звериные лики.
Всё потемнело. Христос не хотел умирать.
В тёмной толпе Он увидел печальную мать.
Вздрогнул и вспыхнул — святая звезда благодати:
— Мати, не плачь, не рыдай мене, бедная мати! —
Римский солдат подошёл и промолвил: — Добро! —
Поднял копьё и под правое торкнул ребро.
Кровь и вода потекли, покатились, пропали —
Будто небесные слёзы на землю упали.
Это в обнимку заплакали Смерть и Любовь,
Только не смыть никакими слезами ту кровь.
Дикие ветры в ушах завывать перестали.
Смолкли разбойники, словно своё отстрадали.
Вздрогнул один и взмолился в последних слезах:
— Боже, меня помяни на святых небесах!..—
Это уже не разбойника, а страстотерпца
Были слова, ибо вышли из чистого сердца.
Молвил Христос на великую славу свою:
— Вместе со Мной очень скоро ты будешь в раю!..—
Справа на крест белый голубь слетел и заплакал,
Слева на крест чёрный ворон взошёл и закаркал.
В каждом мгновенье таился великий предел.
Перед великим мгновеньем Христос побледнел.
Вздрогнул и молвил последнее слово: — Свершилось!.. —
Небо над миром последней звездой разрешилось.
Дух из Него исходил, как сияющий свет.
Череп Голгофы глядел исподлобья вослед…
Нищие духом, молитесь на золото мира!
Жертва чадит, и молитвы лоснятся от жира.
Чёрный козёл отпущенья стремглав поседел.
Древний конь-блед поскакал за великий предел.
Ангела смерти стошнило святыми горами.
И застонала глухая завеса во храме,
Треснула надвое и разошлась нараспах,
И обнажилась святая святых в черепах,
И зазияла под нею вселенская яма —
Грянул удар! Ничего не осталось от храма…
Небо свивается. Молнии блещут во мгле.
Горы трещат. Трус и ужас идут по земле.
Божия Матерь стоит среди мира и плачет,
Горе великое в дымке забвения прячет.

ПЛАЧ БОГОРОДИЦЫ

— Не Тебя ли я под рёбрышком лелеяла?
Сном и духом не Тебя ли я обвеяла?

Перед солнышком поставила на ноженьки,
Да пошёл Ты по неведомой дороженьке.

Я ходила за Тобой, как тень бесследная,
Только Божьему молчанью собеседная.

А теперь стою, как мёртвое позорище,
Но Тебя под сердцем чую до сих пор ещё.

Не страшна отныне мне погибель верная,
Хоть пронзает меня боль Твоя, как терния.

Даже терния по времени туманится,
И вот-вот сыночек с матерью расстанется…

Вознеси меня, Святое Дуновение,
До лица Его, хотя бы на мгновение! —

Вознесло её Святое Дуновение
И приблизило к распятью на мгновение.

Обняла она Христа и разрыдалася,
Облила Его слезами и рассталася.

Ночь забвения окутала позорище.
Но мерцают эти слёзы до сих пор ещё…

Мёртвое тело два образа сняли с креста.
Похоронили в глубокой пещере Христа.
Камнем тяжёлым зияющий вход заложили.
Люди Пилата пещеру три дня сторожили.
Снился им сон. Светлый ангел явился во сне,
Камень столкнул и на камне сидел в тишине.
Стражи в пещеру вошли и проснулись от страха:
Тело исчезло. Следа не осталось от праха.
Где разрушающий храм долговечных веков
И за три дня созидающий старое вновь?
И подкупили старейшины алчную стражу,
Чтобы ссылались всегда на обычную кражу…

Месяц на небе оплыл, как змеиный укус.
Матери бедной приснился во сне Иисус.
— Боже, Ты жив? — И кивнул Иисус головою:
— Мати, лети! И ты будешь на небе со Мною.—
Встала она и пошла. И душа занялась.
В ризе сиянья, как птица, на небо взвилась.
Но ухватился за ризу неведомый странник.
— Тётка! — воскликнул он снизу. — А я твой племянник!
— Сгинь, пропади! — закричала она. Он пропал,
Только у ризы сияющий край оборвал.
Матерь Мария проснулась и долго дрожала.
Риза с оборванным краем пред нею лежала.
Чудно на мятую ризу глядела она.
Кто это был?.. Не ответила ей тишина.

Чистая вера сияет, как злато на сини.
И в Гефсиманском саду, а быть может, в пустыне
Было Марии Магдале явленье Христа.
Радость, как свежая роза, раскрыла уста:
— Боже, Ты жив? — И кивнул Иисус головою.
— Дева! — сказал. — После смерти ты будешь со Мною.
— Бог мой велик и любим! — просияла она.
И побежала навстречу, как в море волна.
— Не прикасайся ко Мне: не совсем ещё чисто
Тело Моё. — Почему же оно серебристо?
— Это твой глаз серебрист, — Иисус прошептал.
Старый и малый, завидев его, трепетал.

Ученикам Он являлся три раза воочью.
Вопли судеб раздавались ненастною ночью.
Ученики в полутьме говорили о Нём.
Он появился. «Как призрак», — сказали потом.
И передали Фоме, что Христос объявился,
Свят и здоров. Осторожный Фома усомнился.
— Я не мечтатель. Мне надо пощупать, — сказал
И шевеленье рыскучих перстов показал.
Учеников одолела ночная дремота.
Не отпирая ворот, Он прошел сквозь ворота.
— Щупай, Фома! — своё тело Христос обнажил.
Молча Фома по персту в Его раны вложил.
— Боже, Ты цел! Я винюсь, но прощенья не стою, —
И повинился. Христос покачал головою:
— Ты убедился теперь? Ну так веруй, Фома!
Ты звездощуп, но подальше держись от ума.
— Боже, я верую! — умный Фома помолился
И отошёл и вопросом опять преломился:
— Кто же таков Утешитель? Ты молвил о нём.
— Рано, Фома. Люди плача узнают потом…
«Да» или «нет» — вот исконный язык человека.
С вами Христос во все дни до скончания века!.. —
Так Он сказал. И вознёсся средь белого дня
В синюю высь языками живого огня.
Только об этом рыдают небесные хоры,
Только об этом гремят океанские оры
И распевают святые места на земле,
И отзывается эхо в Божественной мгле.

Отговорила моя золотая поэма,
Все остальное — и слепо, и глухо, и немо.
Боже! Я плачу и смерть отгоняю рукой.
Дай мне высокую старость и мудрый покой!

ПРИМЕЧАНИЯ

Ирод Антипа — правитель Галилеи.

Мандала — круг.

Каиафа — первосвященник.

«Раб подскочил и ударил Христа по щеке» — По иерусалимскому преданию, это был тот самый расслабленный, которого исцелил Христос у купели. Та самая исцеленная рука ударила Спасителя.

Башня Антония — крепость римского гарнизона, построенная Иродом Великим и названная им в честь Марка Антония. Там находилась тюрьма.

Сикера — хмельной напиток, изготовленный из яблок, груш, реже из пшеничного зерна.

«Первосвященник умыл свои бледные руки» — Согласно евангелисту Матфею, умыл руки Пилат, но римлянин Пилат никак не мог этого сделать, ибо умывать руки — еврейский обычай.

Сошествие в Ад

часть 1


Бездна чревата погибелью или спасеньем.
Есть между смертью Христа и Его воскресеньем
Тайных три дня. В мою душу запали они.
Адом и Раем полны эти долгие дни.
Славен Господь! Он взломал колесо возвращений.
Эй, на Земле! Бог летит как стрела. На колени!
Хватит шататься столбом между злом и добром!
Небо есть ключ, а Земля есть замок… Где же Дом?

Кончено с миром. Ещё остаются подобья.
Череп Голгофы глядит на меня исподлобья.
Лобная слава на треть оказалась пуста:
Тело святое с гвоздями исчезло с креста.
Гвозди вколотят потом во все стороны света…
То не волнами о берег ударила Лета,
То не горючие тернии небо прожгли —
Это два ангела света на землю сошли.
Я устремился за ними с отчаяньем веры.
Остановились они у таимной пещеры,
Мертвого камня коснулись рукой неземной,
И откатился тот камень и лег предо мной.
Ангелы света под землю сошли, где лежало
Тело святое и вечные веки смежало.
Камень у входа мерцал. Я присел на него
И задремал во мгновение века сего.
Сон был велик. Но его пропустил я сквозь пальцы.
Эй вы, поэты! Грядущих пустот постояльцы!
Есть, чем разжиться, и есть, чем набить закрома.
Неисчерпаемый сон отдаю задарма…
Стражи бродили во тьме без надежды и веры,
Не обращая вниманья на свет из пещеры.
Дрогнул громовый Христос в гробовых покровах —
Дёрнулись складки веков и лавины в горах,
Всплыли наверх тайны сердца и замыслы духа,
Гнев миродержца дошёл до народного слуха,
Образы зверя слиняли с небес и знамён…
Встал и поднялся Христос, не затронув пелён.
С жертвенным вздохом опали невинные складки.
Тела святого навек сохранив отпечатки.
Так опадает у бабы при родах живот,
Так опускаются птицы на зеркало вод,
Так осыпается время в клепсидрах высоких,
Так оседает земля на могилах глубоких.
Вышел Христос из пещеры в иных покровах,
Белых и чистых, как снег на священных горах.
Я онемел перед Ним. Он прочёл мои мысли.
А, это ты? — Его брови, как тучи, нависли.
Он задержался, как ночь в Гефсиманском саду.
Прочь от Меня, ибо знаешь, куда Я иду!
Боже! — я пал перед Ним на колени, как в нети. —
Я пробирался к Тебе через двадцать столетий.
Так попусти мне попасть во плоти на тот свет
Вместе с Тобой… — Твоя воля свободна, поэт,
Но не совсем. В этот раз Я мирволить не стану.
Я попустил твой приход в Галилейскую Кану.
Как бы иначе дорогу сломать ты сумел,
Если бы воли превыше на то не имел?
Гостем незваным, которому не было места,
Сел ты за стол, и тебе улыбнулась невеста
И подала тебе чашу во имя Моё.
Пил ты из чаши, и не было краше её.
Мрачен был тот, кто сидел за столом с тобой рядом.
Имя его Агасфер. Он когтил тебя взглядом.
Чаша надежды! Я выточил чашу сию
Из кипариса, что рос в благодатном краю.
Пели на ней золочёные долы и горы.
Чаша пропала. Замолкли народные хоры.
После того, как ты вышел во имя Моё,
Тот, кто сидел с тобой рядом, похитил её.
То, да не всё. У любви и страданья есть мера,
Но не предел. Я с креста увидал Агасфера
С чашей в руке. Он скрывался за грудой камней.
Кровь на виду вытекала из раны Моей,
Капля за каплей, как смерть за любовью, бежала.
Чаша бессмертья в руке Агасфера дрожала.
Он незаметно подкрался под имя Моё,
Чашу подставил и кровью наполнил её.
Кровь будет пить он по капле, не зная прощенья,
И всякий раз ожидать Моего возвращенья. —
Вот что за быль я услышал в убогой нужде.
Плачьте, народы, рыдайте о Вечном Жиде!
Чаша Грааля! Я слышу глухие заклятья.
Это её поминают крестовые братья…

Полный печали и трепета, я произнёс:
— Боже! Ты плачешь! — Быть может! — ответил Христос. —
Только запомни: то утка подманная крячет,
То человечье во Мне, а не Божие плачет.
Полный печали и ужаса, я произнёс:
— Боже! Ты страждешь? — Быть может! — ответил Христос.
Только запомни лица Моего выраженье:
То человек, а не Бог принимает решенье.
— Боже! Хоть тенью позволь мне попасть на тот свет
Вместе с Тобой. — Мало света! — Он молвил в ответ.
Взял и прошёлся по тени великою смазью
Так, что стопою отжал мою тень вместе с грязью:
— Сколько грехов!.. — Тень бледнела как смерть от стыда.
Шумная грязь утекала, как вражья орда
За окоём… До сих пор окоём шевелится.
Боже! Как мог я с такими грехами явиться?!
Я их прощаю тебе! — Он вздохнул глубоко —
Облако Божьего вздоха меня облекло.
Это был панцирь, невидим для глаза дурного,
Непроницаем для посягновения злого.
Месяц сиял. Заливался навзрыд соловей.
Глянул Христос на меня из-под тёмных бровей:
— Ты защищён хорошо и свободен, пожалуй.
То, да не так. Больно вид у тебя обветшалый. —
Взял и смахнул мановеньем высокой руки
Все оболоки мои, как туманы с реки.
Тотчас одела меня Его светлая свита
В платье, достойное времени, места и вида.
Помнил Христос, что разбойнику мира сего
Он обещал на кресте, и окликнул его.
То не птенец выпадал из гнезда родового,
То не мертвец поднимался из сна гробового —
Это разбойник явился — ни ночь и ни день,
Пала в долину его теловидная тень.
Глянул Господь на него и промолвил сурово:
— Встань и держись Моего обещанья и слова,
Да не побойся грядущих судеб и утрат.
Рай недалек. Но дорога пойдёт через Ад.

Так преломили мы путь и большую дорогу.
Ангелы света отстали от нас понемногу.
Между землей и ступнями подул ветерок.
Мы исчезали из мира, но снова и впрок
Всё повторилось: и дуб, а на нём и омела.
Дуб засыхал, но омела ещё зеленела.
Ветку омелы Христос оторвал на лету.
Туча великая нас понесла в пустоту.
Я не заметил, откуда она появилась,
Может, ещё в старину над землёю носилась,
И задержал на ней взгляд любопытный Енох.
Время земное песком утекло из-под ног.
Время иное трепало меня, как мочало.
"Это конец!" — я сказал. Это было начало.
Скоро ли, долго ли грела меня быстрота,
Ветка омелы шумела в руке у Христа.

Мы приближались к пучине под именем Ада,
К бездне, окутанной тучами страха и смрада.
Полный печали и трепета, я произнёс:
— Мы под Землей? — Под Вселенной! — ответил Христос.
Вечная туча носилась во мгле под Вселенной.
Бездна вскипала тенями, как ненависть пеной.
Серые клочья свинцом отливали вдали.
Как при солярном затменье, повсюду взошли
Тусклые звёзды, но странного смысла и знака.
Это мерцали иные круги Зодиака.
Руки разбойник простёр, как моряк с корабля,
И возгласил первозданное слово: — Земля! —
Молвил Сын Божий, как истина ветхая днями:
— Это подобье. Земля у тебя под ногтями.
Глянул разбойник на грязные ногти свои
И зарыдал, и взалкал чистоты и любви.
Вот что однако! Хотя выражал бестолково
Он свои чувства, я понял его с полуслова.
"Как это вышло?" Господь улыбнулся в ответ,
Странно улыбка Его озарила тот свет.
Топнул по туче Господь, облаками объятый,
И разошлись облака среди тучи косматой.
Если бы это зиянье увидел Енох,
Он бы глазам не поверил… У нас из-под ног
Молния пала, и были в ней полые сени:
Лестница вниз уходила — я видел ступени!
Путники мира встречали во мгле вековой
Разные лестницы. Эта была винтовой.
Вслед за Христом мы спустились в огнистые сени,
Мне показалось: под нами дымились ступени.
Мы обращались по лестнице вниз, и сошли
Прямо на тло… Это было подобье земли.
Это был остров, отмеченный мертвенным духом.
Это был Левиафан. Он лежал кверху брюхом.
Если всю бездну вместить в циклопический глаз,
То мы попали в зрачок, ненавидящий нас.
Он простирался, как выпуклый мир, от заката
И до востока. Но мера сия мелковата.

Есть одна сказка на севере… В морось и снег
Утлое судно разбилось о каменный брег.
Спасся один человек и взобрался на остров —
Съеденный ржавчиной трав ископаемый остов.
Вот он бредёт, наступая на снулый плавник.
Пар изо рта возникает пред ним, как двойник.
Дикий кустарник и щели. Мертво и убого.
Там он разводит костёр, чтоб согреться немного.
Словно заря занимается — пламя горит.
Дрожь пробегает по острову… Это был кит.
Сильный ожог вызвал в нём подземельные схватки.
Остов трещит. Распрямляются горные складки.
Кит загибает фонтан и падучей водой
Гасит костёр. В голом воздухе пахнет бедой.
Мощным ударом хвоста знаменуя свободу,
Он поднимает волну и уходит под воду.
Всё, что на нём наросло, оседает на дно…
Левиафан или остров — не все ли равно?

Слово безмолвствует. Ни человека, ни знака.
Как в сновиденье: ни дна ни покрышки. Однако
Где-то мы всё-таки были. И с нами был свет.
К нам приближались три злака, и каждый был сед.
Это волхвы показались. Они, как и прежде,
Богу пришли поклониться в любви и надежде.
Он их узнал и промолвил во славу Свою:
Скоро вы будете вместе со Мною в Раю.
Ждите высокого знака… — Волхвы преклонились.
Так, что три стороны бездны огнём преломились.
Слово Христа прозияло, как пламя в дыму:
Где Ариман? — Там! — волхвы указали во тьму.
В самую тьму мы направились, следуя Богу.
Внутренний свет выявлял где угодно дорогу.
К нам приближались какие-то тени. Одна
Хрипло дышала, совсем головы лишена.
Тень подошла — голова оказалась под мышкой.
Тень через шею дышала с тяжёлой одышкой.
Молвил Христос: — Иоанн, что случилось с тобой?
Голову ты обронил, как скупец — золотой.
И прохрипел Иоанн: — Помнят подлые люди,
Как голова Иоанна блистала на блюде,
А Саломея плясала над ней животом.
Плоть моя голову долго искала потом.
Месячной кровью блудница её обстрекала,
Чтобы она к моему костяку не пристала.
Вянет и сохнет от крови той Божья трава.
Поздно узнала об этом моя голова.
Боже! Прости, что я был одинок головою.
Только в аду дождалась она встречи с Тобою. —
Глянул на голову Бог и во имя Своё
Взял и поставил на прежнее место её.
И приросла голова, и, ни мало ни много,
Встретились вровень два взора: пророка и Бога,
И прослезились они. И во славу Свою
Молвил Христос: — Скоро будешь со Мною в Раю.
Жди невечернего знака… — Пророк преклонился
Так, что огнём в одну сторону ад преломился.
Слово Христа прозияло, как рыканье льва:
— Где Сатана? — Там! — кивнула во тьму голова.
В самую тьму мы направились, следуя Богу.
Внутренний свет выявлял где угодно дорогу.
Из ничего проступали цвета и тона,
Звуки и запахи. Я им давал имена.
Странно звучали они среди мёртвого царства.
К нам приближались три статные тени, три старца.
Глянул Христос и вздохнул, ничего не сказав,
Я уловил только имя во вздохе: "Исав!"
К нам подошли Авраам, Исаак и Иаков.
Кто-то был лишний, как плевел в отечестве злаков.
Глянул Христос и промолвил во славу Свою:
Двое из вас скоро будут со Мною в Раю.
Ждите высокого знака… — Отцы преклонились
Так, что две стороны бездны огнём преломились.
Тёмный Иаков не мог разогнуться никак.
Сын, что с тобою? — спросил у него Исаак.
Сын его вспомнил, что взял первородство обманом,
И удалился, заплакав кровавым туманом.
Слово Христа прозияло, как пламя в дыму:
— Где Сатана? — Там! — отцы указали во тьму.
В самую тьму мы направились, следуя Богу.
Внутренний свет выявлял где угодно дорогу.
В гору мы шли. Путь был торным. И значит, до нас
Мыкался кто-то, как маятник, здесь много раз.
Это был он! И мы вскоре его увидали.
Медленно камень катил он на гору печали.
— Это Сизиф! — я воскликнул. И вздрогнул Сизиф,
И обернулся. Воистину, жизнь — это миф!
— Ухнем, Сизиф! — крякнул я, и вкатили мы вместе
Камень на гору, и камень остался на месте.
И улыбнулся Христос и во славу Свою
Молвил Сизифу: — И ты скоро будешь в Раю.
Жди невечернего знака… — Сизиф преклонился
Так, что огнём в одну сторону ад преломился.
Слово Христа прозияло, как пламя в дыму:
— Где Прометей? — Там! — Сизиф ухнул камнем во тьму.
Он на вершине обтёр загрубелые руки
Клочью тумана. Окончились вечные муки,
Но не иссякла бывалая сила и честь,
Ухом повёл и сказал с облегчением — Есть!
Камень в кого-то попал, а в кого — неизвестно.
Только неистовым воплем ответила бездна.
Впрочем, я видел, в кого этот камень попал.
Он на излёте Иуду сразил наповал.
Вижу всё дальше! Открылось мне зренье такое.
Сердце, ты страждешь! О, сердце моё ретивое,
Если не вынесешь мук и двужильных страстей,
Ангел не сыщет нигде моих белых костей…
Я невидимку заметил — то ангела волос!
Я потаимку услышал — то ангела голос!
Волос коснулся, а голос шепнул шепотком:
— Я отыщу твои кости везде, но потом…

Молвил Христос: — То, что видишь, — обман и подделка.
Выпукло видишь, да только ни крупно, ни мелко.
Вот что ты знаешь: поэт — это солнце и тьма.
В этом ты прав. Но окстись на вершине ума.
Бог может только всего человека заметить,
Даже не глядя. — Мне нечего было ответить.
— Вот что я знаю ещё, — я промолвил. — Христос
Тоже поэт. — Временами! — Господь произнёс
И, поглядев на меня, покачал головою:
— Прав ты в одном. Остальное пусть будет со Мною.
В сердце поэта есть тьма, но не самая тьма.
Если б ты видел всю правду, сошел бы с ума…

В шелесте ветра я слышал печальные звуки,
Всхлипы, и плачи, и жалобы вечной разлуки.
Кто-то крадется за нами! — я вслух произнёс.
Это мудрец Лао-Цзы! — отозвался Христос. —
Он размышляет о Дао на кромке обрыва —
Так над водой облетает плакучая ива.
Он прозревает о вере святой и простой —
Грезила так Приснодева над чашей пустой.
Но мудреца отвлекают печальные звуки,
Всхлипы, и плачи, и жалобы вечной разлуки. —
Кликнул его Иисус и во славу Свою
Молвил китайцу: — И ты скоро будешь в Раю.
Жди невечернего знака… — Мудрец преклонился,
Шёпот его, словно куст перемен, преломился:
— Тот, кого ищешь, идет за Тобою вослед.
— Или навстречу, — гласил безоглядный ответ.

Мы по уступам печали спускались в долину
И осыпали то пламень, то дым, то лавину.
Где-то внизу, как на севере дождик косой,
Бледная смерть замерцала щербатой косой,
В шелесте ветра рыдали печальные звуки,
Всхлипы, и плачи, и жалобы вечной разлуки.
Бедный разбойник хватался во тьме за меня,
Пуча глаза, как сова среди белого дня.
Чёрное солнце блистало кромешным исподом.
— Как тебя звать? — я спросил. — И откуда ты родом?
— Я из глухого местечка по имени Рош.
— Ты не похож на еврея. — И ты не похож.
Ты не заметил, Господь головою качает?
Он сожалеет о нас или с нами скучает?
— То и другое. — Меня озадачил вопрос.
Стало быть, маятник? То Иисус, то Христос.
В бездне, окутанной тучами страха и смрада,
Мы трепетали от жгучего жара и хлада.
Молвил Христос, на долину перстом указав:
— В этой долине страдает невинный Исав.
Скоро он будет в Раю, но об этом не знает.

Многие будут в Раю, кто Меня поминает
И поддается прощенью по выслуге мук…
Где-то упал, как пустое в порожнее, звук!
Это лавина в последнем великом смиренье
Остановилась. Окончилось грехопаденье!
Глина и рёбра лавины на самом краю
Зашевелились и выдали тайну свою:
Вышли оттуда Адам и заветная Ева.
Добрый Господь не попомнил им старого гнева.
Обнял обоих и молвил во славу Свою:
— Скоро вы будете вместе со Мною в Раю.
Ждите высокого знака… — Они преклонились
Так, что две стороны бездны огнём преломились.
И обнажилась долина до самого дна.
Как перед бурей, в ушах напряглась тишина.
Тут я услышал, как Ева Адаму сказала:
— Этот живой! — и, стыдясь, на меня указала.
Тут я заметил, как сильно смутилась она.
Так и осталась в ней дева на все времена.
Так и стоит, прикрывая одною рукою
Белые горы, а тёмный пригорок — другою.
Слово Христа прозияло до самого дна:
Где Сатана? — Здесь! — ответил во тьме Сатана.
— Здесь! — раскатилось гремучее зло и пропало,
Словно пустое в порожнее где-то упало.
— Здесь! — зашипел, заискрился закат и восток,
Словно по аду прошёл гальванический ток.
Бездна вскипела, как ненависть ветхая днями,
И поседела долина… И вот перед нами
Тень показалась, как туча в удушливый день.
Тень приближалась — косматая страшная тень.
Голос оттуда раздался угрюмо и сиро:
— Брат мой, что делаешь ты на окраине мира?
Правлю здесь я! — Бог промолвил: — А царствую Я!
Ты обозвал Меня братом. Обмолвка сия
Паче безумной гордыни твоей… На колени!
— Несть! — заревел Сатана, выступая из тени.
Это был зверь и свой нрав показал наконец —
Словно могила раскрылась и вышел мертвец,
И проявил свою злобу, и ненависть выдал,
Ибо давно этот мир перевёрнутым видел.
Это был Левиафан! И ударом хвоста
Ад всколыхнул и обрушил его на Христа.
Молнии злобы Христа оперили, как стрелы,
Он их стряхнул — и зелёную ветку омелы
Бросил в противника острым обратным концом.
Пал Сатана на колени и рухнул лицом.
Дым от него повалил и рассеялся злобно…
Что было дальше, то — смутно и смерти подобно.
Тайна Вселенной всплыла на поверхность свинцом.
Филин заухал: "Начало чревато концом!"
Вспыхнул конец. Озарились все впадины Ада.
Жертва горела, проклятья лоснились от смрада…
Пал я во прах и не ведал, что будет со мной.
Пал, обнимая старуху с щербатой косой.
Не Сатана ли сморгнул с окаянного ока
Эту старуху, чтоб не было мне одиноко?
Жёстко я спал, разметавшись во всю круговерть,
Долго метался, пока не заспал свою смерть.
Было мое пробужденье — как Божия милость.
Подле гора сатанинского пепла дымилась.
Сидя на ней, откровенно разбойник зевнул.
Час или день по долине, как чёрт, прошмыгнул?
Всё прогорело и дымом забвенья покрыто,
Всё прогорело дотла: и рога и копыта.
Бог огляделся во тьме и нахмурил чело:
Всё поддается прощению, только не зло.
Я изменю и его! Эй вы, люди, в дорогу!
Пыль из-под ног посылала проклятия Богу.
Чохом пошли мы за Ним. Он вздохнул тяжело:
Это не пыль. Это зло, истолчённое зло!
Кит замахнулся хвостом… — Над долиной печали
Тучи летели и души из них выпадали:
То в одиночку, то парой, то частым дождём.
Видел я пару одну… Но об этом потом.

То не по осени северный лес осыпался —
Это последний разбойник с Голгофы сорвался,
Косо гонимый горящим тяжёлым крестом,
И возопил перед Богом на месте пустом:
— Я Твои гвозди украл и прервал Твои муки.
Как бы иначе упал Ты с креста на поруки?
Я бы украл и Тебя, только люди Твои
Мне помешали. А гвозди во имя любви
Я потерял, а пожалуй, меня обобрали
Бесы, когда на таможне грехи проверяли.
— Ты бы украл и Меня? — изумился Христос. —
Что бы ты делал со Мною? — И вор произнёс:
— Предал бы дьяволу, чтобы он после за это
Как-нибудь вызволил душу мою с того света.
Голос Христа прозиял, как небесный разлом:
— Сгинь! — И тот сгинул, гонимый горящим крестом…
— Красть он умел! — простодушно о нём отозвался
Бывший разбойник. — Да жаль, что на слове сорвался.
Где-то остались на горке два наших креста.
Как там они? Не упали? — спросил он Христа.
Тот произнёс: — Ночь разлуки туманом заволгла.
Наши кресты простоят на Голгофе недолго.
Мой по рукам и векам разойдётся, а твой
Встанет в Раю и заплещет счастливой листвой…

В тёмной долине, как череп, гора заблистала.
Чёрная туча над нею дождём опадала.
— Это Голгофа! — разбойник с тоской произнёс.
— Это подобье! — промолвил сурово Христос.
"Кончено с миром, — я думал, — остались подобья…"
Череп Голгофы, как прежде, глядел исподлобья.
Мы приближались. Гора становилась темней.
Странная чёрная туча висела над ней.
Это не туча, а дерево мрачно стояло
И не дождём, а несметной листвой опадало.
Чёрные листья летели меж злом и добром,
Жалили нас и шипели, вставая ребром.
"Сгинь и рассыпься!" И чёрное дерево ада
Вспыхнуло пламенем с копотью страха и смрада.
Испепелилось дотла!.. И в безвестную даль
Ветер унёс и развеял золу, как печаль.
Времени мало, а дел у Христа очень много.
Он возгласил на Голгофе печально и строго:
— Прямо над нами закончились ветхие дни
Для Иисуса… Вы дальше пойдёте одни.
Больно нам было расслышать последнее слово.
— Боже! — я молвил. — Твоё испытанье сурово.
С первого шага мы ступим в последнюю падь.
Филин увидит и станет рыдать-хохотать.
Лучше держаться печально знакомого места,
Чем отправляться во тьму, а куда — неизвестно.
— Вот вам известность! — Он встал на обрыве крутом
И начертал карту ада горящим перстом
Прямо на воздухе. Вот она, Божия милость!
Звёздная карта мерцала, горела, дымилась
И трепетала, как утренний пар над рекой.
Тут я услышал: — Лови! Только левой рукой!
Остановил я виденье, плывущее мимо.
Полной рукою схватил я от звёзд и от дыма.
Пальцы разжал, а в ладони порожняя весть:
— Нет ничего! — И услышал: — А всё-таки есть.
Хватит того, что поймал. — Но поймал я, однако,
Только морщины, как с неба круги Зодиака.
Бог усмехнулся: — А ты угадал невзначай.
Только поймал ты иные круги, так и знай,
И на ладони твоей не морщины, а карта,
Правда, не вся, но и часть пригодится до завтра.
Если собьётесь с пути на погибель и мрак,
Филин над вами заухает: это Мой знак… —
Что-то вздохнуло во мне, словно ангел далекий,
Здесь, на Земле, когда я вывожу эти строки.
Я улыбнулся. Христос покачал головой,
Заговоря на русистом санскрите со мной:
— Ты не глядел в зеркала? — Не хотел заблуждаться,
Я не нуждался в себе. — Ад заставит нуждаться.
Кстати, пригубливай знанья иных языков,
Ты получил ИХ на туче, среди облаков.
Помни о карте. Хорошая память не бремя.
Взглядывай чаще. Всему своё место и время.
Я дам виденье у чёрного озера змей.
Тянется к озеру линия жизни твоей.
Там, на Земле, это озеро снилось, но жажды
Не утолило твоей. Ты проснулся… Однажды
Знаменьем крестным судьба осенится твоя,
И указательный палец укажет, где Я.
С Богом и Сыном и Духом Святым в путь-дорогу!.. —
Он нас оставил одних на печаль и тревогу.
Перекрестил я ладонь — замерцала на ней
Звёздная карта — часть неба над царством теней.

Нечего делать! Ведите, печаль и отвага!
С первого шага, признаться, широкого шага
Мы налетели на камень, лежащий вдали,
И пригляделись. И вот что на камне прочли:
"Боже, за что?.." Это было намарано кровью.
— Боже, за что покарал ты Иуду любовью?.. —
Эти слова из-под камня, хрипя, донеслись.
Сдвинул я камень — под ним красноватая слизь.
Кто написал эпитафию, чёрт его знает.
Может, сам дух иудейский, чья кровь здесь линяет.
Вдвинул я камень на место. И прочь мы пошли.
Стоны предателя долго смолкали вдали.
Их заглушили другие печальные звуки,
Всхлипы, и плачи, и жалобы вечной разлуки.
Долго бродил в голове моей каменный миф:
Кем был направлен тот камень, что бросил Сизиф?
Звёзды мерцали над тёмной долиной печали.
Тучи летели, и души из них выпадали.

Мы задремали в пути. Надвигалась гроза.
Филин заухал. Но сильно слипались глаза.
Спутник заснул на ходу. Значит, спали мы оба…
И разразилась над нами великая злоба,
И обступили нас полчища яростных глаз.
Призрак Иуды моргнул. Он донёс и на нас.
— Это свидетели! — он заорал на том свете.
И подхватили большие и малые нети:
— Это свидетели! Где Сатана? — Он сгорел! —
Так мы сказали, но верить никто не хотел.
— Ложь! Сатана не горит! — Мы плечами пожали.
— Там его пепел! — И в самую тьму указали.
— Там только пепел омелы. А где Сатана? —
Это сказал Вельзевул тёмным голосом дна.
Филин заухал, как смерть. Я проснулся в тревоге.
Глянул на карту и небо: мы сбились с дороги.
Звёзды на небе мерцали немного правей,
Чем означались они на ладони моей.
Мы отклонились во сне. Он навеян был адом.
Сонные клочья и призраки реяли рядом,
Лезли разбойнику прямо в глаза. Он вопил
И отбивался от них. Я его разбудил.
Бедный разбойник протёр воспалённые веки:
— Страшный был сон. Я бы мог не проснуться вовеки.
Бесы меня утащили на самое дно,
В тьмущую темь. Там воистину было темно…
— Что же горело? — в пути размышляли мы оба. —
Если не Враг, то его сатанинская злоба.
Ветка омелы, какой бы она ни была,
Так много пепла оставить никак не могла.
Мысль между тем в нас сидела, как искра в точиле:
— Всё-таки где Сатана? — И ответ получили.
Филина голос проухал ни тут и ни там:
— Испепелённый за вами идёт по пятам!

Мы очутились в тумане, как мне показалось,
Первых веков христианства. И к нам приближалось
Странное нечто. То был человек, а над ним
Реяло знамя, пуская и пламя и дым.
Призрак промчался, держа решето над собою,
И промелькнул, словно образ, гонимый судьбою.
— Вот мои знанья! — он тряс над собой решето.
— Вот моя слава! Я брошен сюда, а за что?
Я изошёл из огня, как разумная влага.
Алчу спасенья!.. — Мы видели Симона Мага.
Тёмная фурия злобно носилась над ним
И в решето изрыгала и пламя и дым.
— Ты моя мысль! — он кричал ей, обсыпанный жаром.
— Я твоя казнь! — отвечала. — И ты здесь недаром!..
Некогда он, как явление мира сего,
Был знаменит чудесами. И даже его
Статуя в Риме стояла. Ни мало ни много,
Он выдавал свою тёмную зримость за Бога.

Через долину огнистые змеи ползли
В сторону дыма, что густо клубился вдали.
Мы подошли. Тень горящая встала из дыма.
То был Нерон, поджигатель великого Рима.
Змеи огня, обвивая, душили его…
Хриплые вопли стекали с пера моего
И раздавались уже среди адского дыма:
— Больно, как больно! О, пламя любимого Рима,
Ты перекинулось в ад и настигло меня.
И почернел я, как ночь среди белого дня.
Я погибаю один. О, постылые муки!
Рим, отзовись! Я не вынесу вечной разлуки… —
Это был точно актер. Он играл свою роль
Даже в аду, невзирая на жуткую боль.
К чёрному солнцу простёр он дрожащие руки
И повторил: — Я не вынесу вечной разлуки!
С тусклых небес загремел метеорный урон,
И на кровавые брызги разбился Нерон.
Дико во тьме разлетались кровавые капли.
— Больно! — вопили они, как осенние цапли,
И собирались опять в тот же образ и боль,
И собирался Нерон, и играл свою роль.
Только играл всё слабей, а вопил всё сильнее.
Видно, ему каждый раз становилось больнее.
Филин заухал. Нерон обернулся с тоской
И помахал на прощание слабой рукой.
Мы поспешили убраться с опасного места.
Все мы играем чуть-чуть, а зачем — неизвестно.

Мы оказались в глухих безнадежных местах.
Вопли "на помощь!" — тревожили совесть и страх.
Близкие плачи и стоны торчали в тумане.
Это страдали пропащие Арий, и Мани,
И Юлиан, отступивший от веры в провал.
Мы заглянули в ту яму, куда он упал.
Но до того, как гонитель во тьму провалился,
Лику Пречистой Василий Великий молился.
Ей источал он молитвы густой глубины,
Чтоб Юлиан не вернулся с Персидской войны.
Видел Василий, в слезах отбивая поклоны,
Что не одна Божья Матерь сияла с иконы.
Запечатлен был при Ней в отдаленье благом
Великомученник — воин Меркурий с копьём.
Оба сияли. Вняла Божья Матерь моленью —
Воин с иконы исчез по святому веленью.
А через малое время в сиянье благом
Вновь на иконе возник — но с кровавым копьём.
В это же время на месте далекого боя
Пал Юлиан от копья неизвестного воя.
— Ты победил, Гагилеянин! — он возопил
С бешеной пеной у рта, и в провал отступил.
Там он сидел на колу и со стоном пытался
Сняться с него, но всё ниже во тьму опускался,
Пуча глаза, как сова среди белого дня.
— Руку подай! — завопил он, заметив меня.
Я опустил свою руку. Мы тщетно хватали:
Он мою руку, а я голый воздух печали.
Я уже падал. Заухала снизу сова.
Я удержался, но я удержался едва.
Все мы желаем помочь, а кому — неизвестно.
Мы поспешили убраться с опасного места.
Видели призрак, свободный от мира сего.
То был Пелагий, не спасший себя самого.
Сей еретик очутился в горящем ухабе.
— Я заблудился! — вопил он. — Спаси меня, раби!

Встретили тень. Она билась в падучей, как бес.
То был пророк от небес, но от тусклых небес.
Тёмной гордыне его поклонились арабы,
И почернел от грехов белый камень Каабы.
Он из-под камня издаст им свой вопль боевой —
Тысячи в пропасть бросаются вниз головой.

Шли мы болотом. Всплыла перед нами, как тина,
Густо подложная грамота — дар Константина.
Лживые папы, как жабы, сидели на ней
И верещали об истине в царстве теней.
Топнул на них — и загваздал Стефана Второго.
Все замолчали… И больше об этом ни слова!
Рыцарский замок возник, как мираж, вдалеке.
Призрак сидел перед ним с мёртвой чашей в руке.
— Чей это замок? — Он нехотя пошевелился.
— Замок Грааля. Он вместе со мной провалился.
В это болото, — и снова уставился вдаль,
Не замечая ни зги. Это был Парсифаль.
Чашей он черпал багровую гниль из болота
И заклинал. Его очи смыкала дремота.
— Свет, да не тот, — бормотал он, — и чаша не та… —
Пил и уныло выплевывал жаб изо рта.

Тучи летели и души из них выпадали
И пропадали в глухом подземелье печали.
В том подземелье, где воздух протух и прокис,
Мы обнаружили скопище слипшихся крыс.
То был крысиный распад. В гробовом полумраке
Клацали зубы, мерцали горящие зраки —
От Обадии до прочих хазарских царей.
Филин заухал. Мы выбрались вон поскорей.
Тучи летели, и души из них выпадали,
Чарами зла их несло в подземелье печали.
Там раздавались стенанья и скрежет зубов.
Не был к такому искусу мой спутник готов:
— Что там разило, как будто от мёртвого духа?
— Тайна хазарского царства, — ответил я глухо.
А между тем на ладони мерцала моей
Средневековая линия в царстве теней.

То не листва на ветру облетала с осины —
Старца Горы разрывали в клочки ассасины.
— Ты обманул нас! В тылу у врага и в бою
Смерть принимая, мы верили: будем в раю! —
Он собирался опять и кричал, восставая:
— Я не обманщик! Я мститель! Я злоба святая!
Богу я мстил за ничтожество мира сего.
Вы только блики и дым от огня моего… —
Вот что я видел и слышал, прости меня Боже!
Только припомню — мороз пробирает по коже.
А на Востоке покой и зловещая тишь.
А в ассасинах курится кровавый гашиш.
Сонный Восток! Он скрывает в себе ассасина
До первой бури, как Левиафана — пучина.
Белым платочком взмахнёт лютый старец Горы —
Тысячи верных бросаются в тартарары.

Словно волна за волной, шли крестовые братья
К Божьему гробу. Молитвы сменяли проклятья.
Константинополь стоял, как заря, на пути
К Божьему гробу. Нельзя было глаз отвести.
Тучи сшибались, и души из них выпадали,
Грозно шумели они. Это рыцари брали
Константинополь. Корысть и отвага, вперёд!
Рыцари Бога забыли. А гроб подождёт.
Константинополь в дыму. Его солнце на склоне.
Древо Честного Креста в сарацинском полоне.

Шли мы в тумане по льду, и потрескивал лёд
Лишь подо мной, ибо спутник, как тень, был не в счёт.
Странно потрескивал лед. В этом треске звучали
Стуки и грюки какой-то тревожной печали.
Тени в доспехах, всплывая, как тёмный испод,
Снизу стучали мечами и бились об лёд.
Я их узнал, провалившихся рыцарей веры,
Чья легендарная ярость не ведала меры.
Блеск их мечей ослепил и восток и закат,
Слава о них разошлась, как громовый раскат,
Там, в Палестине, и позже на русском Востоке,
Где Александр им ответил. И бой был жестокий.
С треском великим они провалились под лёд,
Пала тевтонская ярость. А вера не в счёт.
Шли мы по льду. Всё слабей подо мною звучали
Стуки и грюки тревожной тевтонской печали.
Но до сих пор на Руси светит пристальным льдом
Озеро, око Чудское в преданье седом…

Древо Честного Креста разлетелось на крошки,
Каждая крошка сияет, как солнце в окошке.
Сотни крутых тамплиеров трещали в огне.
Жак де Моле окликал Жоффруа де Шарне:
— Брат, отзовись! — И был отзыв: — Проклятие Богу!..
Оба они нагоняли тоску и тревогу.
Пусть астронавт поднимает на мёртвой Луне
Флаг тамплиеров. Чёрт с вами, Моле и Шарне!

Звёзды мерцали над тёмной долиной печали.
Тучи летели, и души из них выпадали:
То в одиночку, то парой, то частым дождём.
Что ни душа, то по сердцу хватала ножом.
Выпал в осадок и Да


Источник: http://e-libra.su/read/340438-stihotvoreniya-i-poeemi.html


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Список фильмов с форума Психологическое кино Поздравления руководителю ресторана

Открытки с края бездны смотреть КРИК ДУШИ. БОЛЬ СЕРДЦА.(Всё о грустном).СТИХИ
Открытки с края бездны смотреть Читать онлайн - Павлова Вера. Стихотворения
Открытки с края бездны смотреть Фильмы Мэрил Стрип полная фильмография
Открытки с края бездны смотреть Владимир Набоков. Стихи
Открытки с края бездны смотреть Стрип, Мерил Википедия
Открытки с края бездны смотреть Джордж Оруэлл. 1984
Открытки с края бездны смотреть Cached
«Карты к чему снятся во сне? Если видишь во сне Карты, что Виза в Корею для россиян Инструкция по эксплуатации Samsung SCX-4300 Как открыть дверной замок Масла для двигателей легковых автомобилей Shell О проекте ДокторКвест. рф Поздравление с 55 летием женщине в прозе своими Поздравления с 23 февраля - Поздравления с 23 февраля в Поздравления сыну с Днем Рождения

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ